За последнее поколение важность изучения интеграции и конфигураций в общественных науках подчеркивал Вильгельм Дильтей. Интерес для него представляли в первую очередь великие философские учения и толкования жизни. В своем труде «Типы мировоззрений» он анализирует часть истории мысли, показывая взаимосвязанность философских систем. Он рассматривает их как великие выражения многообразия жизни, ее настроений – Lebensstimmungen – собранных воедино установок, основополагающие категории которых не могут быть сведены одна к другой. Он решительно выступает против утверждения, что какая-либо из этих систем может быть окончательной. Он не называет рассматриваемые им установки культурными, однако поскольку он рассматривает великие философские течения и исторические периоды, вроде эпохи Фридриха Великого, его работы естественным образом привели к все большему признанию роли культуры.
Наиболее развернутое выражение такому признанию дал Освальд Шпенглер. Его труд «Закат Европы» получил свое название не из обращения к теме представлений о судьбе, которые он называет главным образующим фактором цивилизации, а из положения, которое не имеет отношения к нашим изысканиям, а именно: эти целостные конфигурации культуры, подобно всякому организму, имеют срок жизни, дольше которого они прожить не способны. Это положение о гибели цивилизаций он подтверждает смещением культурных центров западной цивилизации и цикличностью в развитии культурных достижений. Данное описание опирается у него на метафору, которая в любом случае остается лишь метафорой, о циклах жизни и смерти у живых организмов. Он убежден, что каждая цивилизация проходит через пылкую молодость, твердую зрелость и разваливающуюся на кусочки старость.
Именно с таким толкованием истории в основном связывают «Закат Европы», однако гораздо более ценным и самобытным анализом Шпенглера является его анализ различных целостных конфигураций западной цивилизации. Он разделяет два важнейших представления о судьбе: аполлоновское представление времен античности и фаустовское представление современного мира. Аполлоновская душа воспринимается как «космос, упорядоченный в скопление прекрасных частей». В его вселенной не было места воле, а конфликт был злом, порицаемым его философией. Мысль о внутреннем развитии была ему чужда, а жизнь он видел всегда в тени катастрофы, нещадно угрожающей извне. Трагическая развязка его жизни была жестоким нарушением привычного течения бытия. Те же события точно так же и с теми же последствиями могли выпасть на долю другого человека.
С другой стороны, фаустовский человек видит самого себя как силу, которая беспрестанно борется с препятствиями. Он смотрит на течение жизни отдельного человека как на внутреннее развитие, а на катастрофы существования – как на неизбежную кульминацию, следующую из его выбора и опыта. Конфликт есть суть существования. Без него жизнь отдельного человека не имеет смысла, и достичь можно лишь самых поверхностных ценностей бытия. Фаустовский человек жаждет вечного, и его искусство стремится это вечное постичь. Фаустовская и аполлоновская души суть противоположные толкования бытия, и ценности, рожденные в одном из них, чужды и ничтожны для другого.
На аполлоновской картине мира построена цивилизация античности, современность же всецело разработала свои общественные институты и установки на фаустовском мировоззрении. Шпенглер также вскользь упоминает мировоззрение египтян, «которые видели свою жизнь, как движение по узкому и неотвратимо предписанному пути, чтобы в конце концов предстать перед судьями мертвых», а также зороастрийских магов с их строгим дуализмом души и тела. Но предметы исследования, представляющие для него наибольшую важность, – это аполлоновское и фаустовское мировоззрения, и в математике, архитектуре, музыке и живописи он видит выражение этих двух важнейших философий разных эпох западной цивилизации.
Спутанное впечатление от трудов Шпенглера создается отчасти из-за манеры изложения. В большей же степени это следует из неразрешенности трудностей цивилизаций, с которыми он работает. Западные цивилизации со всем их историческим разнообразием, расслоением людей по роду занятий и классам и несравненным богатством деталей еще недостаточно изучены, чтобы их можно было обобщить при помощи пары метких слов. В нашей цивилизации вне весьма ограниченного круга художников и интеллектуалов фаустовский человек, если он и появляется, не обладает собственным путем. Есть решительные, деятельные люди, есть простые обыватели, есть фаустовские души, и никакая приемлемая этнографическая картина современной цивилизации не может обойти стороной эти извечно повторяющиеся архетипы. Для нашего культурного типа очень свойственно искать исключительно материальных благ, кружиться в нескончаемой мирской суете, изобретать, управлять и, как сказал Эдвард Карпентер, «бесконечно ловить свои поезда». В равной степени ему свойственно фаустовское мировоззрение с его тоской по вечному.
