Прохожу в приемную. За стойкой секретаря сидит девушка. Вчера ее привел Ромка. Вроде умная, толковая, с опытом. Все правильно делает. Даже чересчур правильно, но не нравится она мне — похожа на серую, незаметную мышь. Даже голос у нее писклявый. Как только я вхожу, она подрывается с места, здоровается со мной, отчитывается о звонках.
— Данил Александрович, еще вам звонила девушка, назвалась Кристиной и просила срочно ей перезвонить, — отмахиваюсь от нее. Эта тварь теперь решила меня и на работе доставать?! Прохожу в кабинет, девушка бежит за мной. — Данил Александрович, она очень настаивала на вашем звонке ей, говорила, что это жизненно важно.
— Напомните мне, как Вас зовут? — спрашиваю девушку, не смотря на нее.
— Юля, — растерянно отвечает она.
— Так вот, Юля. Вы передали мне информацию, я Вас услышал. И впредь на все звонки Кристины Вы будете отвечать, что меня нет. Как бы она не настаивала. Вам понятно, Юлия?!
— Да конечно. Извините, — киваю ей в ответ, хотя не понимаю, на кой черт она извинятся, но видимо мой тон пугает ее. Надо быть мягче. По сути, она ни в чем не виновата.
— Вот и хорошо. Принесите мне чай без сахара.
— И сыр?
— Нет, просто чай и все, — ничего не хочу, кусок в горло не лезет. Девушка, наконец, выходит.
Ухожу в работу. Где-то, через час, слышу какой-то шум в приемной. Узнаю голос Дюймовочки, подрываюсь с кресла. И, черт, где-то внутри, безумно рад ее приходу, зачем бы она ни пришла. Ксения буквально врывается в мой кабинет, в рваных голубых джинсах, спортивной обуви и белой толстовке. Волосы собраны в высокий хвост, без косметики. Настоящая, похожая на маленькую рыжую девочку. За ней несется Юлия. Кричит, что так нельзя, что она должна оповестить меня о ее приходе. Ксения не обращает на нее никакого внимания. В глаза мои впивается своими зелеными омутами. Вижу в них эмоции: тревогу, волнение и даже страх. Ее глаза немного красные, воспаленные, как будто плакала. Застывает посреди кабинета, продолжая удерживать мой взгляд.
— Данил Александрович, я говорила ей, что к Вам нельзя. Но она…
— Выйдите из моего кабинета! — приказываю секретарше, обрывая на полуслове. — И никого ко мне не пускать, пока я не разрешу, ясно?!
— Да, конечно, извините, — опять испуганно извиняется она. Как только за девушкой закрывается дверь, я подхожу к Дюймовочке. Она глубоко дышит, смотрит на меня растерянно. А я не могу понять, что происходит. Ее кто-то обидел? У нее что-то случилось?
— Дан, — почти дрожащим голосом, тихо, еле слышно произносит она. Замолкает, сглатывает, как будто подбирает слова, но никак не может это сделать. — Давай присядем, — просит она, указывая на диван. Не дожидается моего ответа, сама садится. Подхожу к ней, сажусь рядом, вплотную прижимаясь к ее ногам. И чувствую ее дрожь.
— Дюймовочка, что случилось? — спрашиваю ее, беру за руки. Ее ладони очень холодные. Смотрит на наши руки, сплетает пальцы, немного сжимает, глубоко вздыхает, поднимает глазки, смотрит с волнением, тревогой. И мне ни хрена это не нравится.
— Твою мать, Ксюша! Что случилось?! Ты сама не своя, — требую ответа.
— Дан, — опять повторяет она, глубоко вздыхает. — Час назад мне звонила Кристина, — замолкает, а меня всего выворачивает. Эта мразь что-то наговорила Дюймовочке? Обидела ее?!
— Что она от тебя хотела? И как эта сука, узнала твой номер?
— Дан, — снова повторяет мое имя, как будто не может ничего вымолвить.
— Дюймовочка, хорошая моя, не молчи, ответь, пожалуйста. Что случилось? Что наговорила тебе Кристина? — сжимаю наши сплетенные пальцы, пытаясь согреть ее ледяные ладони, унять ее дрожь.
— Дан, она звонила тебе утром, но не нашла тебя, — хочу ее перебить, сказать что мне плевать на звонки этой суки. Но сжимая губы, молчу, чтобы дослушать Дюймовочку до конца. — Она сказала… сказала, — опять глубоко вдыхает. — Она сказала, что сегодня утром, в пять утра, твоего отца не стало, — наконец выдает она, не прекращая смотреть мне в глаза. Ничего не понимаю, что она говорит?
— В смысле не стало? А где он? — спрашиваю, но в глазах Дюймовочки уже написаны все ответы. Тело пронзает острая боль, простреливая грудную клетку. Мне кажется, я не могу вдохнуть.
— Дан, он… Александр ум…
