Пока же угодно Богу оставить меня на страдание в сей жизни, то от Вашего Императорского Высочества зависеть будет назначить мне день, час и место, когда и куда явиться мне к Вашему Императорскому Высочеству. Но рабски прошу Вас принять меня наедине, ибо с людьми я никак быть не могу, свидетельствуясь в оном самим Богом.
Вашего Императорского Высочества верноподданный
Ваше Императорское Величество, всемилостивейший Государь!
Принося верноподданническую душевную мою благодарность за милостивое Ваше к подданному внимание, которое я не успел Вашему Величеству заслужить. Но приемлю сию Вашу милость продолжением милости ко мне покойного моего отца и благодетеля, в Бозе почивающего Императора Александра Павловича, осмеливаюсь представить другой проект рескрипта, коим я буду доволен, а для порядка нужен особый указ комитету гг. министров, который при сем и представляю.
Сия верноподданная благодарность отправлена с Клейнмихелем, который имеет препоручение мое представить лично Вашему Императорскому Величеству расписание корпуса военных поселений и на апробацию приказ, отдаваемый мною по корпусу по случаю воспоследовавшего на мое имя вчерашнего рескрипта Вашего Императорского Величества.
До конца жизни пребуду вернейшим верноподданным
Проект рескрипта, писанный рукою Аракчеева
Граф Алексей Андреевич!
Желая сохранить здоровье ваше, столь сильно потрясенное от поразившего нас общего несчастия и столь мне и Отечеству нужного, я, согласно желанию и просьбы вашей, увольняю вас от занятий делами по собственной моей канцелярии, которая посему и будет находиться в непосредственном моем заведывании.
Равномерно удовлетворяя желанию вашему предоставляю вам и канцелярии комитета министров поручить управляющему делами сего комитета действительному статскому советнику Гежелинскому. О чем и указ комитету министров сего числа последовал.
Проект приказа по повелению Вашего Императорского Величества завтрашний день будет представлен. Мне именно запретили медики сегодня выезжать, но я их не послушался и был ровно в 9 назначенных часов в Казанском соборе, дождался моего Государя Императора, поклонясь Ему, мимо меня прошедшему, верноподданническим образом и сделав почитание верному и доброму товарищу, позавидовал ему, что он уже находится вместе с благословенным Александром, принужден был от болезни своей возвратиться обратно домой.
Меня видели многие, между прочим и новый военный губернатор Павел Васильевич Кутузов.
Вашему Императорскому Величеству весьма нужно беречь свое здоровье: оно нужно для блага целой России и для истребления открытого Вами зла.
Вернейший верноподданный до конца жизни
Вчера я имел разговор с Государынею Императрицею насчет того, что было мне сказано Карлом Карловичем[273] от имени Вашего Императорского Величества; но то, что я имел несчастие услышать от самой Государыни, так неожиданно и болезненно сразило меня, так обременило мне душу, что я по тех пор не буду свободно дышать, пока не объяснюсь с Вашим Величеством.
Будьте милостивы, Государь, избавьте меня от этого душевного паралича; позвольте увидеться с Вами на свободе и высказать перед Вами все мое сердце, на коем нет вины ни перед кем, а еще менее перед Вами.
Но я не знаю, скоро ли буду иметь счастие вас увидеть. Ждать же не могу: состояние мое слишком для меня несносно. Я должен объясниться письменно. Меня обвиняют перед Вашим Величеством в том, что я впутываюсь в дела литераторов. Против такого обвинения не могу принести никакого оправдания, ибо не знаю, на чем оно основано.
Прожив сорок лет без пятна и из этих сорока лет посвятив двенадцать исключительно семейству Вашего Величества, в котором мой нравственный характер мог сделаться коротко известен, я имел право надеяться, что никакой донос не может быть мне вреден, что я по крайней мере сто́ю того, чтобы помедлили делать на счет мой дурные заключения.
И теперь, в мои лета, я должен себя оправдывать против обвинения, мне неизвестного. В защиту свою могу представить только всю прошедшую жизнь мою.
До 1817 года, с которого начал я находиться при особе Государыни Императрицы[274], я жил уединенно в кругу семейства и писал. То, что я писал, смею сказать, говорит ясно о моем характере нравственном. Этот характер не был унижен никаким недостойным поступком; ссылаюсь на всех, кто знает меня лично, и на публику, которая с этой стороны отдала мне справедливость.
