Что посольство Дургама вскружило все головы в Варшаве, сему я верю весьма; но тем пуще обманутся в своих ожиданиях, ибо он даже рта не разевал. Вообще я им весьма доволен; мы разных правил, но ищем одного, хотя разными путями. В главном же мы совершенно одного мнения: сохранение согласия между нами, опасение и недоверенность к Франции и избежание, елико возможно, войны.
Он мне признался уже, что совершенно с фальшивыми мыслями о России к нам прибыл; удивляется видеть у нас истинную и просвещенную свободу, любовь к Отечеству и к государю – словом, нашел все противное своему ожиданию. Поедет в Москву, чтобы видеть сердце наше; весьма ему здорово.
Посылаю тебе оригиналом записку, мною полученную из Дрездена от нашего посланника, самого почтенного, надежного и в особенности осторожного человека; ты увидишь, что мое мнение насчет Собаньской подтверждается.
Долго ли граф Витт даст себя дурачить этой бабой, которая ищет одних своих польских выгод под личной преданностью и столь же верна г. Витту как любовница, как России, быв ее подданная? Весьма хорошо бы было открыть глаза графу Витту на ее счет, а ей велеть возвратиться в свое поместье на Подолию[190].
Твое желание в письме исполнилось, ибо получил оное после счастливого разрешения жены[191]. Слава Богу! Он услышал молитвы мои и поддержал в одиннадцатый раз силы доброй, почтенной моей жены. Дай Бог, чтобы новорожденный мой архистратиг был верным слугой своему Отечеству; буду на то его готовить, как готовлю братьев.
В Тифлисе у нас было пошли большие пакости; но, благодаря Бога, вовремя все открылось. Был заговор фамилии Арбелианов и Эристовых и некоторых других из дворян перерезать г. Розена и всех русских и Грузию сделать независимою. Дело таилось более году; г.-м. Чевчевадзе был всему известен и, кажется, играл в сем деле роль, сходную с Михайлою Орловым по делу 14 декабря.
Все почти схвачены, и делается строгое следствие; но все лучшее дворянство к оному вовсе не причастно, и с большим неудовольствием узнали, что нужно было схватить сии лица за преступления, которые, впрочем, им еще неизвестны.
Я поручил графу Чернышеву уведомить тебя, любезный Иван Федорович, о причине моей невольной неисправности. Схватив простуду на маскараде 1-го числа, перемогался несколько дней, как вдруг сшибло меня с ног до такой степени, что два дня насилу отваляться мог. В одно со мной время занемогла жена, потом трое детей, наконец, почти все в городе переболели или ныне занемогают и решили, что мы все грипп, но не гриб съели.
Быть так, и скучно и смешно. Сегодня в гвард. саперн. бат. недостало даже людей в караул. Но, благодаря Бога, болезнь не опасна, но слабость необычайная; даже доктора валятся. Теперь начал я выходить и опять готов на службу. Письмо твое от 6-го числа получил сегодня при Горчакове, с которым обедал.
Я им очень доволен, и, сколько видеть могу, счастье его не избаловало; жаль бы, ибо я его очень люблю. Я начинаю разделять надежду твою мир на сей год видеть еще сохраненным; но, правду сказать, не знаю, радоваться ли сему, ибо зло с каждым днем укореняется; наша же сторона бездействием слабеет, тогда как противная всеми адскими своими способами подкапывает наше существование.
В голову сего я ставлю Французско-Египетское нашествие на султана. Знают, что не могу я допустить другим завладеть Царьградом; знают, что сие приобретение насильное, противное нашим выгодам, должно поднять зависть Австрии и Англии, и потому наше долготерпение вознаграждается сею новою возрождаемою задачей, которую один Бог решить может и которая должна отвлечь значительную часть сил наших.
Из Царьграда, после известия о разбитии и пленении визиря, новых никаких известий я не получил; довольно странно!
Здесь, кроме чиханья и оханья, все тихо и спокойно. Из Грузии получил известия, что все идет хорошо и, по всем показаниям, зачинщик всего дела царевич Окропир, живущий в Москве, женившийся на графине Кутайсовой и которому полтора года назад позволил съездить в Грузию; и он этим воспользовался для начатия заговора. Я по твоей записке справку сделать велю.
Покуда все продолжаются одинаковые отовсюду известия о намерении меня убить в дороге; даже из Парижа прислали мне выписку из письма поляка, но нам неизвестного, из Петербурга, где говорят, что там сие трудно исполнить, а что в дороге сие весьма легко. Как бы ни было, сюда я прибыл благополучно и надеюсь на милость Божию, что так же и возвращусь; прочее в руках Божиих, и воле Его я спокойно покоряюсь. Меры беру я все, которые благоразумие велит.
