Ее точно ветром сдуло с табурета и, прежде чем я успел открыть рот или как-то задержать ее, она уже затерялась в толпе. Бармен, проплывая мимо, заметил нетронутые напитки.
— Что, выпивка не понравилась, приятель? — спросил он.
— Нет, все нормально, — ответил я.
Я положил карточку на стойку — она легла обратной стороной кверху. Я перевернул ее, и из-за тусклого освещения мне пришлось наклониться, чтобы прочесть, что на ней написано.
Я мог бы и не читать. Ведь я заранее знал, что там увижу. Разница была только в одной строчке. Вместо «Купля-продажа недвижимого имущества» стояло «Мы покупаем все».
Съежившись от пронизавшего мне душу холода, я, точно нахохлившаяся птица, сидел на своем высоком табурете. В баре было так сумрачно, что все виделось словно бы в тумане; со всех сторон до меня долетали бессвязные обрывки человеческой речи, но в этих звуках почему-то было мало человеческого — скорее они напоминали невнятное урчание каких-то чудовищ или бессмысленные выкрики дегенератов. И вкрапливаясь в этот шум, то заглушая его, то пробиваясь в щели между фразами, подобно непристойной шутке, нагло дребезжало пианино.
Я залпом выпил виски и остался сидеть со стаканом в руке. Я хотел было заказать еще одну порцию, но бармен уже занялся другими посетителями.
Рядом со мной кто-то навалился на стойку и задел локтем бокал с коктейлем. Он опрокинулся, и жидкость растеклась по полированному дереву, как грязное масло; ножка бокала отломилась, а сам он разбился вдребезги. Вишенка откатилась к краю стойки.
— Извините, — сказал этот человек. — Какой же я растяпа. Я закажу вам другой.
— Пустяки, — успокоил я его. — Она все равно не вернется.
Я соскользнул с табурета и пошел к выходу.
Мимо ехало такси; я шагнул к краю тротуара и поднял руку.
На небе уже угасли последние отблески дня и на улицах горели фонари. Я увидел, что часы на углу перед банком показывали почти половину седьмого. Мне следовало поторопиться — на семь у меня было назначено свидание, и Джой обидится, если я опоздаю.
— Ночь сегодня будет классная, только на енотов охотиться, проговорил шофер. — Тепло, тихо, и луна вот-вот взойдет. Я б с удовольствием подался в лес, да мне всю ночь работать. Мы тут с одним парнем завели собаку. Черную, с рыжими подпалинами. А лает-то как — ну просто музыка, такого в жизни не услышишь.
— Выходит, вы охотитесь на енотов, — заметил я с оттенком вопроса в голосе. Не потому, что меня это заинтересовало — просто я почувствовал, что от меня ждут какой-то реакции.
Его это вполне устроило. Скорей всего, на большее он и не рассчитывал.
— Это у меня с детства, — пояснил он. — Папаша начал брать меня с собой на охоту, когда мне было лет эдак девять или десять. А это как влезет в душу, так уж на всю жизнь, можете мне поверить. В такую вот ночь прямо изведешься, так в лес тянет. В эту пору в лесу и запах какой-то особенный, и ветер в поредевшей листве шумит по-иному, и чувство у тебя такое, будто вот-вот грянет мороз.
— Где вы охотитесь?
— На западе, милях в сорока — пятидесяти от города. У верховьев реки. Там на дне реки полно бревен.
— И много вы приносите енотов?
— Дело-то в общем и не в енотах, — ответил он. — Бывает, что несколько раз кряду возвращаешься с пустыми руками. Может, эти еноты только предлог, чтобы побыть ночью в лесу. И хоть я не из тех трепачей, которые на каждом шагу проповедуют общение с природой, но точно вам скажу — стоит только провести с ней наедине какое-то время, и становишься лучше.
Усевшись поглубже, я перевел взгляд на проплывавшие мимо кварталы. Это был все тот же хорошо знакомый старый город, однако мне показалось, что сейчас в нем появилось что-то враждебное, словно из затененных дверных ниш темных зданий за мной следили какие-то таинственные злые призраки.
— Вам когда-нибудь случалось охотиться на енотов? — спросил шофер.
— Нет. Иной раз хожу на уток, а иногда езжу в Южную Дакоту стрелять фазанов.
— Ясно, — протянул он. — Утки и фазаны мне тоже по душе. Но еноты совсем другое дело, их ни с чем не сравнишь.
И помолчав немного, добавил:
