— Вот и приехали. Здесь даже Государь наш, Александр Николаевич, останавливался. Там и табличка есть, — стаскивая глобтроттер, живописал извозчик.
Выбежал носильщик. Возница передал ему чемодан, и тот скрылся с багажом за дверью.
Пассажир вынул бумажник, отсчитал пять немецких марок и сказал:
— А вот и моя благодарность.
— А не много ли, барин? Можа обсчитались? Я столько за день не всегда имею.
— Бери-бери, не отказывайся. Детишкам гостинца купишь.
— Я… — голос кучера задрожал от волнения, — признательно сказать, вашей особе по искренности рад.
— Вот и хорошо. Как звать-то тебя?
— Емельяном кличут.
— Уж не Пугачёв ли?
— Нет, Бог миловал, Бушма я, Емельян Бушма. Не разбойники мы, нет. Испокон веку род наш хлебопашеством занимался. Только я вот в матросы попал. Служил в Ревеле. В село не вернулся. Прибила меня волна к здешнему берегу. А домой так иногда тянет, что мочи нет. Последнее письмецо получил год назад. Пишут, что бывшие китайские батраки и комиссары с красными звёздами грабят дома, уводят скот, убивают. В Ставрополе резню устроили…
— Где говоришь?
— В Ставрополе Кавказском. На юге России есть такая губерния, Ставропольская.
— Надо же, — проронил задумчиво незнакомец, — напомнил ты мне…
— Довелось у нас побывать?
— Нет, но знал одного присяжного поверенного. Он родом был из тех мест.
— Понятно. Ну, я поеду?
— Бывай, компатриот.
— Кто-то?
— Соотечественник.
— А! Счастливо оставаться, товарищ ваше благородие.
Коляска укатила.
— Надо же, придумал: товарищ ваше благородие, — проронил отчего-то вслух человек, глядя в пустоту.
Рычание проезжающего мотора вывело приезжего из оцепенения.
Он поднял голову и вымолвил, но уже мысленно: «А, впрочем, он прав».
Швейцар, рассчитывая на щедрые чаевые, всё ещё держал входную дверь открытой и широко улыбался. Гость поправил шляпу и вошёл внутрь.
На город опустилась темнота.
В номере «Петербургской гостиницы» находились двое. Чем-то похожий на Антона Чехова пятидесятидвухлетний Георгий Александрович Стародворский расположился на стуле и безучастно наблюдал за другим, прибывшим вчерашним поездом из Петрограда, господином. Облик последнего будто сошёл с рекламы мужской одежды. Он был одет в костюм английского покроя, белоснежную сорочку, галстук, и имел внешность джентльмена или благополучного буржуа: усы пирамидкой, бритый подбородок и правильные черты лица. Осматривая ящики стола покойного Минора, он воскликнул радостно:
— Ого! Записная книжка покойного сохранилась. Возьму её для изучения. Вы не против?
— Берите-берите.
— Больше ничего интересного в столе нет. Переходим к сейфу. Георгий Александрович, соблаговолите его открыть.
— Вижу, Константин Юрьевич, в своей речи вы еще не совсем избавились от старорежимных выражений. Привычка Генштабиста? — насмешливо скривив губы, проговорил Стародворский.
— Нет, воспитание. Вы ведь, насколько мне известно, тоже из дворян.
— Родителей не выбирают.
Уполномоченный Наркомата внешней торговли в Эстонии набрал комбинацию цифр. Раздался щелчок. Бронированная дверца с надписью «Акц. О-во Артуръ Кофт С.Петербургъ. Конструкцiя Акц. О-ва Панцеръ. Берлинъ» отворилась.
— Так-с. А что это за бланки с отметками «не подлежит таможенному досмотру»?
— Позвольте? А… так это, наверное, для дипломатической почты.
— А разве контроль над дип. курьерами входил в обязанности товарища Минора?
— Нет, — Стародубский замялся — но, возможно, он замещал кого-то… Я могу уточнить.
— Не стоит.
— А как там Феликс Эдмундович поживает? Мы ведь с ним, почитай, лет пятнадцать, знакомы.
— Наверное, много работает. Слыхал, что себя не бережёт. Трудится ночами. Походную офицерскую кровать поставил в кабинете за ширмой. Укрывается шинелью.
— Да-да, — замахал головой Стародворский, — он всегда таким был. Целеустремлённый и несгибаемый. К врагам революции беспощаден.
— Правда, я из другого ведомства. Феликс Эдмундович не имеет ко мне прямого отношения.
— А в партии вы давно?
— Пока не вступил.
— Как же так? — удивлённо вымолвил Стародворский.
— Но уже имею две рекомендации. Вот расследую убийство товарища Минора, вернусь и вступлю.
— Если угодно, могу вам дать и третью. Партийный стаж у меня, как у Ильича.
— Буду признателен.
— Вы всё-таки считаете, что местная полиция не ошибается, и газетчики не врут? Его убили?
— Брошенное такси об этом, как раз и свидетельствует. Кстати, вы не знаете фамилии свидетелей происшествия?
Стародворский пожал плечами и признался:
— Да я и не интересовался. Бесполезно. Не разрешат. Тайна следствия. А какое это имеет значение?
— Если мы не имеем возможности ознакомиться с протоколами допросов свидетелей, то почему бы с этими свидетелями не пообщаться? Вдруг они что-то подскажут или наведут на какую-нибудь мысль?
Визитёр из России приблизился к окну. Указывая на нижнюю часть стекла второй, наружной рамы, он спросил:
— Это кто нацарапал?
— Вы о чём?
— Подойдите, пожалуйста.
Стародворский приблизился.
— Видите на стекле вырезано?
— Вот теперь вижу.
— Это латынь: «mors».
— Смерть?
— Именно.
— Вот так-так! И кто же это учудил?
— Я бы тоже хотел это знать.
