— Прекрасная игра, Томас, — улыбнулся Клим Пантелеевич. — Не думал, что вы так великолепно владеете инструментом.
— Благодарю. Очень приятно, — молодой человек поднялся.
Дверь органной комнаты приоткрылась и оттуда выглянул калькант. Он спросил:
— Играем?
— Нет. У нас гость. Простите я забыл, как к вам обращаться.
— Я Ардашев, Клим Пантелеевич.
— Да-да, я помню, вы частный сыщик.
— Пьеса превосходна, спору нет, — проговорил Ардашев, — однако, на мой взгляд, она не совсем подходит к церковной службе.
— Вы правы. Раньше, когда Эстония входила в состав Российской Империи в храмах могла исполнятся лишь духовная музыка и песнопения, внесённые в специальный сборник «Собрания церковных мелодий» и с непосредственного одобрения высшего начальства и местной консистории. Такие нотные тетради есть в каждом лютеранском храме. Исключения, конечно, были, но редко, — пояснил Томас.
— А как же «Пляска смерти» Сен-Санса, которую исполнял покойный господин Бартелсен?
— Это и есть исключение. Последние годы на это смотрят не так строго. А «Шутка» Баха замечательна ещё и тем, что лучше всего способствует развитию техники игры. А мне вскоре предстоит экзамен, — проронил музыкант и тяжело вздохнул.
— На должность органиста?
Томас кивнул.
— Пастор и члены церковных попечительств будут решать, достоин ли я быть принятым в церковнослужители.
— Не знал, что и органисты к ним относятся.
— Кистеры, канторы и органисты — служат по найму и к духовенству не относятся. Для меня главное — органная музыка. Ради неё я годами служил листмейстером.
— Прекрасно вас понимаю.
— Надеюсь, вы не считаете, что это я убил своего учителя? — голос будущего органиста дрогнул, точно порванная струна.
— Вы хотите услышать честный ответ?
— Конечно.
— У вас недостаточно мужества, чтобы отважиться на смертоубийство.
Томас покачал головой и сказал на выдохе:
— Уж лучше так.
— Одного понять не могу, как вы не заметили арбалет на лесах? — Ардашев впился глазами собеседника, точно пытался проникнуть в его мысли.
Молодой человек развёл руками и ответил обречённо:
— Сам не пойму.
— Вот это и вызывает недоумение у полиции.
— Служить ассистентом — не значит только ноты переворачивать. — Органист поднял глаза и принялся увлечённо говорить: — Я должен слушать музыку и следить за регистрами. Их же по-разному можно открывать: быстро или плавно. От этого и звук меняется. Он может быть спокойным или резким. Управлять регистрами — искусство. Конечно, это не игра на басах или мануалах, но, поверьте, не всякий перевертмейстер слышит и понимает своего органиста так, как я чувствовал господина Бартелсена.
— Это все знают, — вмешался в разговор Ильмар и, сверкнув злым взглядом на Ардашева, сказал задиристо: — А если, к примеру, и я самострела не видел, значит, я подозреваемый?
— Послушайте, — Ардашев осмотрел «педальщика» с ног до головы, брезгливо поморщился и вымолвил: — всё забываю, как вас зовут…
— Ильмар, калькант я…
— Так вот, Ильмар, вы свободны. Если понадобитесь, велю вас позвать.
Здоровяк кивнул угодливо и безропотно засеменил по лестнице.
Ардашев провёл ладонью по крышке органа и сказал:
— А вы, Томас, сядьте. — Тот повиновался. — Во время нашей прошлой беседы вы упомянули, что перед тем, как в спину Карла Бартелсена вонзилась стрела, он как-то странно посмотрел на ноты, помните?
— Совершенно верно. Он точно испугался чего-то.
— Нотная тетрадь Бартелсена у вас?
— Да вот она, — он указал на подставку, — «Шутку» Баха я играл по ней. Оставил, как память о своём учителе.
— Не сочтите за труд, откройте партитуру на той самой странице, которая удивила Карла Бартелсена перед смертью.
— Я её запомнил — семнадцатая страница. Вот.
Клим Пантелеевич пробежал лист глазами, а потом сказал:
— Все ноты здесь печатные, да?
— Безусловно.
— А эти четыре ноты в самом верху видите? Они написаны от руки чернилами. Если я правильно помню детские занятия музыкой, то это: до диез — ля — фа диез — ля. Так?
Музыкант воззрился в тетрадь и чуть задумавшись ответил:
— Верно.
— Тогда попробуйте сыграть с любого предшествующего этим нотам места и до середины листа.
— Нет надобности, господин Ардашев.
— Почему?
— Потому что будет какофония.
— Вы уверены?
— Абсолютно.
— Но почему написаны именно эти четыре ноты? Возможно, они что-то означают?
Томас пропел:
— До диез — ля — фа диез — ля…
Ардашев уставился вопросительно:
— И?
— Не могу понять.
— Ладно. Тетрадь пусть останется у вас, но вы за неё будете отвечать, поскольку это вещественное доказательство. Я скажу о ней полицейскому инспектору, и он её у вас, скорее всего, позже заберёт.
— А как же я буду играть?
— Как все. В каждой церкви, как только что вы сказали, имеется сборник духовной музыки. Вот и дерзайте. Или хотите проехать в участок и там отдать её?
— Нет-нет, что вы! — дрогнувшим голосом проронил музыкант.
— Вот и славно. Но пока ею вы можете пользоваться.
Клим Пантелеевич спустился вниз и встретил смотрителя храма.
