Никаких боев, драк, стволов в машине! По крайней мере, в таких местах, куда могут добраться дети.
Охрана — честные парни из личного охранного агентства, мной отобранные, с приличными не уголовными мордами, натасканные не отсвечивать и быть максимально корректными!
Для всего города Тагир Хазаров — образец респектабельности! Всех несогласных с моими новым статусом давно уже на кладбище свезли!
И только Аня до сих пор презрительно кривит губы, стоит упомянуть про мои дела, и настоятельно шарахается от любого предложения.
И от того самого, которому любая баба в этом городе будет рада, в том числе.
Я к этому уже привык, смирился, прошел все стадии, вплоть до принятия. Даже к психологу сходил за этим делом, да. И теперь знаю про стадии и про то, что я — в принятии…
И чего ей еще надо-то?
Раздражение поднимается мутной волной и выливается в необдуманных словах:
— Ты всегда при делах! Потому что моя!
Аня дергается и взвивается на ноги с такой скоростью и яростью, что не успеваю удержать!
Стоит пару секунд, глядя на меня злобно, а затем молча принимается одеваться. Хватает джинсы, ищет белье, не находит, шипит сквозь зубы ругательство, натягивает джинсы прямо на голое тело.
Я сажусь, застегиваю брюки, рубашку, ищу взглядом куртку. Все это мы проделываем молча, не глядя друг на друга.
Как обычно, полностью ладим мы только в постели. А вне ее — колем друг друга острыми гранями.
Я — тоже не подарок, и мягкий и пушистый лишь для общественности.
А Аня… Она никогда не была легкой.
Мы не уживаемся на одной территории, в одном городе, да.
Но это не значит, что я ее когда-то отпущу от себя.
Внезапно Аня останавливается, смотрит на меня, жестко сузив глаза.
А я изучаю ее футболку, под которой просвечивают темные бусины груди. Лифчик она тоже не нашла. Надо будет заставить накинуть джинсовку и застегнуть ее, чтоб не пялились… Глаза же вырву…
— Тагир, так дальше продолжаться не может, — выдыхает она, видно, решившись на разговор. Я подаюсь вперед и кладу локти на колени, пристально изучая ее взволнованное лицо. В который раз ты уже это все говоришь мне, Аня? И, главное, зачем? Думаешь, это что-то поменяет в моем отношении?
— Тагир, я так не могу больше.
Она смотрит на меня, моя беда, моя самая главная проблема в жизни. Моя женщина.
И снова говорит то, что мне не нравится. То, что я не хочу слушать. Но слушаю.
Я всегда ее слушаю.
— Так не может больше продолжаться, понимаешь? — повторяет она, принимаясь взволнованно ходить по комнате и сжимать руки в кулаки, — ты с ума совсем сошел. Ты ловишь меня здесь, явно что-то происходит, но ты не говоришь… Такое постоянно, постоянно! Я не хочу больше так! Я не хочу бояться за Ваньку, за Алену! А с тобой мы все время в опасности! Не будет по-другому. И сейчас… Что-то ведь закручивается, да? Да? Как скоро ты снова запрешь нас в доме, словно в тюрьме? И утроишь охрану? Отпусти уже нас! Мы уедем, слышишь? Просто уедем туда, где нас никто не будет знать…
Она замолкает и останавливается напротив, явно ждет от меня каких-то слов. А я не могу ничего сказать.
Потому что она права. Я сошел с ума.
Сразу, как ее увидел.
И до сих пор не могу прийти в себя.
Аня говорит разумные, с ее точки зрения, вещи. И хочет уйти.
Но она не понимает, что этому не бывать.
Что она моя.
Дочь — моя. Сын — мой.
Они все — мои.
И я за них готов любого на клочки порвать.
Я хочу ей это сказать, но молчу. Такие вещи не говорят. Такие вещи доказывают.
Делом.
— Тагир, клянусь, я думал, это она!
Жека сжимает кулаки и невольно подается назад, не сводя с меня затравленного взгляда. Боится, тварь.
Хотя, я вообще ничего не делаю, сижу просто, смотрю на него.
Миша, вон, за моей спиной, куда опасней. Сопит, как медведь, гневно и шумно, того и гляди, кинется.
А я…
Я не кинусь.
Я его просто в пыль разметаю. Но потом. Когда узнаю имя заказчика. Потому что прошли те времена, когда я бросался на противника без раздумий. Еще в щенячьей юности прошли, оставив после себя только ноющее на погоду запястье, да холодный жар в крови. Он мутит, не дает нормально себя контролировать, и я привычно сцепляю зубы, силой давя в себе боевое безумие. Оно хорошо только на ринге, куда я уже лет пять не выходил, да когда перед тобой однозначный враг, тот, которого уже можно без сомнений гасить. А такого я тоже уже довольно давно не встречал.
Своего последнего кровника, посмевшего забрать то, что принадлежало мне, то, что было в этом гребаном мире дороже всего, я даже не ударил ни разу. Хотя хотел. Видит бог, как хотел!
Но в тот момент, когда мы встретились лицом к лицу, важнее всего была безопасность Ани и Ваньки. И маленькой Аленки, про которую мы не знали еще, что это именно Аленка. Девочка. Дочь.
Осознание того, что они в опасности, в лапах сумасшедшего урода, возомнившего себя богом на моей земле, крыло бешено и страшно. Но я, как всегда в моменты такого острого безумия, балансировал на грани. И не смел думать о плохом.
