Если бы с Аней, Ванькой или моим ребенком, еще только едва-едва начавшим жить в Анином животе, хоть что-то случилось, то я бы… Тогда бы мне было на все плевать. И зверю во мне, тому, которого всю свою сознательную жизнь держал на цепи, тоже. Нам бы просто незачем было жить в таком случае.
Но пока была вероятность, что с моими родными все в порядке, и их просто где-то держат, я имел в себе силы разговаривать. Произносить слова, складывать их в предложения. И мучительно давить в себе дикое желание вцепиться в рожу мертвеца. Еще дышащего и портящего воздух. Но уже мертвого. Сдохшего в тот момент, когда он просто подумал, что может взять мое.
Он сдох позже, в тюряге. И очень, просто очень паршивой смертью.
А я получил полный отчет об этом.
После я долго и тщательно расчищал пространство вокруг себя. Потому что от этого зависела безопасность моих родных.
И, что бы там Аня ни воображала, сейчас рядом со мной им с Аленкой и Ванькой ничего не грозит. Вообще ничего.
Я так думал.
До этого момента.
И вот сейчас, глядя в испуганные глаза отловленного при попытке сесть в рейсовый пригородный автобус Женька, я понимаю, что что-то где-то проглядел.
Опять.
И опять мне надо рыться, искать корни происходящего.
— Кто заказал? — коротко прерываю я блеяние Женька, а сам всматриваюсь в его лицо, в очередной раз поражаясь, что нужно таким тварям? Ведь все есть. По бабкам — не скуплюсь вообще. По должности — вперед, только с песней. Заслужил, заработал — получи.
Какого хрена им все неймется?
Чего не хватало Серому, твари, предавшей меня, подставившей перед Аней тогда, шесть лет назад?
Бабла?
Как выяснилось, именно бабла. И это ударило больнее всего. Потому что Серого я знал еще пацаном. Таким же, как я и был когда-то, детдомовским волчонком. Вытащил его с улицы, доверял. Сделал своей правой рукой практически… А он…
Он тоже кричал, что не виноват. Что бес попутал. Что…
Еще что-то там кричал.
А я смотрел на него и вспоминал глаза Ани, в нашу последнюю встречу. Когда, уверенный в том, что она — тварь, шпионка московских, которые и стояли за Шишком, я все же не смог сдержаться, не смог себя остановить.
Слишком больно мне было почему-то.
Слишком остро.
Я смотрел на нее и видел перед собой змею, радужную, дьявольски заманчивую, искрящуюся на солнце драгоценной игрушкой. Той игрушкой, которую хочется забрать себе. Спрятать у сердца подальше от чужих глаз.
А она тебя жалит в благодарность, за то, что поделился своим теплом, отдал часть своей души. Жалит так, что мертвым себя чувствуешь сразу же.
И все, что ты делаешь потом, ты делаешь уже мертвым.
Я должен был ее закопать там же, в доме, в ту же секунду, как Шишок посоветовал оглядеться по сторонам, в поисках крысы, посмотреть в близком окружении. А Серый сунул липовые данные экспертизы, что в принесенных Аней фотках — липа.
Из этого было кристально ясно, что Аня — тварь, а я — лох, пригревший змею на груди.
Тварь нужно было закопать.
И я шел, чтоб это сделать.
Шел и запрещал себе думать о нашей единственной ночи, безумной и, как мне казалось, искренней. По крайней мере, с моей стороны.
Потому что змее хватает одной секунды, чтоб в самое сердце.
Ане тоже не понадобилось много времени.
Я шел, а в груди болело, отмирая, то, что, казалось, давно уже мертвое. Она оживила.
Она и убила.
Тоскливые глаза Жеки возвращают в реальность, мою сегодняшнюю реальность, которая — полное следствие той, давней ошибки.
Не тупани я тогда, перепроверь все еще пять раз, закажи отдельное, дополнительное исследование принесенных Аней файлов на их подлинность… Не было бы этих гребаных шести лет вытягивания нервов по нитке, ее бледного холодного взгляда в тот день, после того, как я повел себя неправильно, по-скотски повел.
И ведь не оправдаешься тем, что я ее на тот момент еще пожалел! Что будь кто другой, я бы…
А ее отпустил. Помял, конечно, жестко, не смог сдержаться. Выместил на ни в чем не повинной девочке свою злобу на тварь-судьбу, в очередной раз показавшую свой твариный оскал.
А еще обиду свою и разочарование. Не Аней даже, нет.
Собой.
Я же тогда, себя унижая, покупал ее.
Знал, что подлая змея, что спит, наверняка, или с Шишком, или с кем из московских. И что после кого-то из них в мою постель легла. От осознания этого мутило голову таким жесткачом, что все, кто был рядом, просто кеглями отскакивали от меня в разные стороны!
И все равно, несмотря ни на что, предложил Ане остаться.
И готов был платить.
Пусть продажная шкура, пусть! Я заплачу! Потому что засела в сердце, куснула, яд свой распространяя по телу, не вытравишь!
Это была агония.
И мне хотелось ее продлить. Самоубийство. Я понимал это. И не желал останавливать ничего.
Первый раз со мной такое было.
Первый и последний.
Я не знаю, что делал бы, если б Аня тогда… Согласилась.
Если бы она, после той жести, что я с ней сделал в постели, после моих слов, моих обвинений, сказала “да”…
Верней, знаю. Конечно, знаю.
Она бы мне полностью руки развязала этим.
