– Так… так… так… – загадочно протянул Воланд, – я, надо при знаться, давненько не видел москвичей… Надо сказать, что внешне они сильно изменились, как и сам город… Появились эти… трамваи, автомобили…
Публика внимательно слушала, полагая, что это прелюдия к маги ческим фокусам.
Между кулисами мелькнуло бледное лицо Римского среди лиц ар тистов.
На физиономии у Чембукчи, приютившегося сбоку одного зана веса, мелькнуло выражение некоторого недоумения, и он чуть-чуть приподнял бровь. Воспользовавшись паузой, он вступил со словами:
– Иностранный артист выражает свое восхищение Москвой, ко торая значительно выросла в техническом отношении, а равно так же и москвичами, – приятно улыбаясь, проговорил Чембукчи, про фессионально потирая руки.
Тут Воланд, клоун и кот повернули головы в сторону конферан сье.
– Разве я выразил восхищение? – спросил артист у клетчатого.
– Нет, мессир, вы никакого восхищения не выражали, – доло жил клетчатый помощник.
– Так… что же он говорит?
– А он просто соврал, – звучно сказал клетчатый и, повернув шись к Чембукчи, прибавил:
– Поздравляю вас, соврамши!
На галерее рассмеялись, а Чембукчи вздрогнул и выпучил глаза.
– Но меня, конечно, не столько интересуют эти автобусы, теле фоны и… прочая…
– Мерзость! – подсказал клетчатый угодливо.
– Совершенно верно, благодарю, – отозвался артист, – сколько более важный вопрос: изменились ли эти горожане внутренне, э?
– Важнейший вопрос, мессир, – озабоченно отозвался клетча тый.
В кулисах стали переглядываться, пожимать плечами, но, как бы отгадав тревогу за кулисами, артист сказал снисходительно:
– Ну, мы заговорились, однако, дорогой Фагот, а публика ждет от нас чудес белой магии. Покажи им что-нибудь простенькое.
Тут зал шевельнулся, и пять тысяч глаз сосредоточились на клет чатом. А тот щелкнул пальцами, залихватски крикнул:
– Три, четыре!..
Тотчас поймал из воздуха атласную колоду карт, стасовал ее и лен той пустил через сцену.
Кот немедленно поймал колоду, в свою очередь стасовал ее, со скочил с кресла, встал на задние лапы и обратно выпустил ее к клет чатому. Атласная лента фыркнула, клетчатый раскрыл рот, как пте нец, и всю ее, карту за картой, заглотал.
Даже аплодисмента не было, настолько кот поразил публику.
– Класс! – воскликнули за кулисами.
А Фагот указал пальцем в партер и сказал:
– Колода эта таперича, уважаемые граждане, в седьмом ряду, ме сто семнадцатое, в кармане.
В партере зашевелились, и затем какой-то гражданин, пунцовый от смущения, извлек из кармана колоду и застенчиво тыкал ею в воз дух, не зная, куда ее девать.
– Пусть она останется у вас на память, гражданин Парчевский, – козлиным голосом прокричал Фагот, – вы не зря говорили вчера, что без покера жизнь в Москве несносна.
Тот, фамилия которого действительно была Парчевский, вытара щил глаза и колоду положил на колени.
– Стара штука! – раздался голос с галерки. – Они уговорились!
– Вы полагаете? – отозвался Фагот. – В таком случае она у вас в кармане!
На галерке произошло движение, послышался радостный голос:
– Червонцы!
Головы поднялись кверху. Какой-то смятенный гражданин на га лерке обнаружил у себя в кармане пачку, перевязанную банковским способом, с надписью «Одна тысяча рублей». Соседи навалились на него, а он начал ковырять пачку пальцем, стараясь дознаться, насто ящие это червонцы или какие-нибудь волшебные.
– Истинный бог, червонцы! – заорали на галерке.
– Сыграйте со мной в такую колоду! – весело попросил женский голос в ложе.
– Авек плезир, медам, – отозвался клетчатый и крикнул: – Про шу глядеть в потолок!
Головы поднялись, Фагот рявкнул:
– Пли!
В руке у него сверкнуло, бухнул выстрел, и тотчас из-под купола, ныряя между нитями подтянутых трапеций, начали падать в партер белые бумажки. Они вертелись, их разносило в стороны, забивало на галерею, откидывало и в оркестр, и в ложи, и на сцену.
Через несколько секунд бумажки, дождь которых все густел, до стигли кресел, и немедленно зрители стали их ловить. Сперва весе лье, а затем недоумение разлилось по всему театру. Сотни рук под нялись к лампам и на бумажках [увидели] самые праведные, са мые несомненные водяные знаки. Запах также не оставлял ни малейших сомнений: это был единственный, лучший в мире и ни с чем не сравнимый запах только что отпечатанных денег. Слово «червонцы! червонцы!» загудело в театре, послышался смех, вскрики «ах, ах», зрители вскакивали, откидывали спинки, ползали в проходах.
Эффект, вызванный фокусом белой магии, был ни с чем не срав ним. На лицах милиции в проходах выразилось смятение, из кулис без церемоний стали высовываться артисты. На галерее вдруг по слышался голос: «Да ты не толкайся! Я тебя сам так толкну!» и гряну ла плюха, произошла возня, видно было, как кого-то повлекли с гале реи. На лицо Чембукчи было страшно глянуть. Он круглыми глазами глядел то на вертящиеся бумажки, то на замаскированного артиста в кресле, то старался диким взором поймать за кулисами Римского, то в ложе взгляд Аркадия Аполлоновича.
