– Проклинаю Бога! – и поднял с земли нож. Но он не успел уда рить себя.
Он оглянулся в последний раз и увидел, что все изменилось во круг. Исчезло солнце, потемнело сразу, пробежал ветер, шевельнув чахлую растительность меж камней, и, как показалось Левию, вет ром гонимый римский офицер поднялся между расступившихся сол дат на вершину холма.
Левий нож сунул под таллиф и, оскалившись, стал смотреть вверх. Там, наверху, прискакавший был встречен Крысобоем. При скакавший что-то шепнул Крысобою, тот удивился, сказал тихо: «Слушаю…» Солдаты вдруг ожили, зашевелились.
Крысобой же двинулся к крестам. С крайнего доносилась тихая хриплая песня. Пригвожденный к нему к концу четвертого часа со шел от мух с ума и пел что-то про виноград, но головой, закрытой чалмой, изредка покачивал, и мухи тогда вяло поднимались с его ли ца и опять возвращались.
Распятый на следующем кресте качал чаще и сильней вправо, так, чтобы ударять ухом по плечу, и чалма его размоталась.
На третьем кресте шевеления не было. Прокачав около двух ча сов головой, Ешуа ослабел и впал в забытье. Мухи поэтому настолько облепили его, что лицо его исчезло в черной шевелящейся маске. Жирные слепни сидели и под мышками у него, и в паху.
Кентурион подошел к ведру, взял у легионера губку, обмакнул ее, посадил на конец копья и, придвинувшись к Ешуа, так что голова его пришлась на уровне живота, копьем взмахнул. Мухи снялись с гудением, и открылось лицо Ешуа, совершенно заплывшее и неуз наваемое.
– Га-Ноцри! – сказал кентурион.
Ешуа с трудом разлепил веки, и на кентуриона глянули совсем раз бойничьи глаза.
– Га-Ноцри! – важно повторил кентурион.
– А? – сказал хрипло Га-Ноцри.
– Пей! – сказал кентурион и поднес губку к губам Га-Ноцри.
Тот жадно укусил губку и долго сосал ее, потом отвел губы и спросил:
– Ты зачем подошел? А?
– Славь великодушного Кесаря, – звучно сказал кентурион, и тут ветер поднял в глаза Га-Ноцри тучу красноватой пыли.
Когда вихрь пролетел, кентурион приподнял копье и тихонько кольнул Ешуа под мышку с левой стороны.
Тут же висящий рядом беспокойно дернул головой и прокричал:
– Несправедливость! Я такой же разбойник, как и он! Убей и меня!
Кентурион отозвался сурово:
– Молчи на кресте!
И висящий испуганно смолк.
Ешуа повернул голову в сторону висящего рядом и спросил:
– Почему просишь за себя одного?
Распятый откликнулся тревожно:
– Ему все равно. Он в забытьи!
Ешуа сказал:
– Попроси и за товарища!
Распятый откликнулся:
– Прошу, и его убей!
Тогда Ешуа, у которого бежала по боку узкой струей кровь, вдруг обвис, изменился в лице и произнес одно слово по-гречески, но его уже не расслышали. Над холмами рядом с Ершалаимом ударило, и Ершалаим трепетно осветило.
Кентурион, тревожно покосившись на грозовую тучу, в пыли по дошел ко второму кресту, крикнул сквозь ветер:
– Пей и славь великодушного игемона! – поднял губку, прикос нулся к губам второго и заколол его. Третьего кентурион заколол без слов, и тотчас, преодолевая грохот грома, прокричал:
– Снимай цепь!
И счастливые солдаты кинулись с холма. Тотчас взрезало небо ог нем и хлынул дождь на Лысый Холм, и снизился стервятник.
– …и хлынул дождь, и снизился орел-стервятник, – прошептал Иванушкин гость и умолк.
Иванушка лежал неподвижно со счастливым, спокойным лицом, дышал глубоко, ровно и редко. Когда беспокойный гость замолчал, Иванушка шевельнулся, вздохнул и попросил шепотом:
– Дальше! Умоляю – дальше…
Но гость привстал, шепнул:
– Тсс! – прислушался тревожно. В коридоре послышались тихие шаги. Иванушка приподнялся на локтях, открыл глаза. Лампочка го рела радостно, заливая столик розовым светом сквозь колпачок, но за шторой уже светало. Гость, которого вспугнули шаги, уже при готовился бежать, как шаги удалились и стихли.
Тогда гость опять поместился в кресле.
– Я ничего этого не знал, – сказал Иван, тревожась.
– Откуда же вам знать! – рассудительно отозвался гость. – Неот куда вам что-нибудь знать.
– А я, между прочим, – беспокойно озираясь, проговорил Иван, – написал про него стишки обидного содержания, и художник нарисовал его во фраке.
– Чистый вид безумия, – строго сказал гость, – вас следовало раньше посадить сюда.
– Покойник подучил, – шепнул Иван и повесил голову.
– Не всякого покойника слушать надлежит, – заметил гость и до бавил: – Светает.
– Дальше! – попросил Иван. – Дальше, – и судорожно вздохнул.
Но гость не успел ничего сказать. На этот раз шаги послышались отчетливо и близко.
Собеседник Ивана поднялся и, грозя пальцем, бесшумной воров ской походкой скрылся за шторой. Иван слышал, как тихонько щелкнул ключ в металлической раме.
И тотчас голова худенькой фельдшерицы появилась в дверях.
Тоска тут хлынула в грудь Ивану, он заломил руки и, плача, сказал:
– Сжечь мои стихи! Сжечь!
Голова скрылась, и через минуту в комнате Ивана появился муж чина в белом и худенькая с металлической коробкой, банкой с ватой в руке, флаконом. Плачущего Ивана посадили, обнажили руку, по ней потекло что-то холодное, как снег, потом кольнули, потом по тушили лампу, потом как будто поправили штору, потом ушли.
