– Хорошо, хорошо, – фальшиво-ласково проговорил Мирцев и, подмигнув расстроенному Ивану, которому вовсе не улыбалось кара улить сумасшедшего, устремился по аллее к выходу на угол Бронной и переулка.
А профессор тотчас как будто и выздоровел и посвежел.
– Михаил Александрович! – крикнул он вдогонку Мирцеву. Мир цев, вздрогнув, остановился, но вспомнил про журнал и несколько успокоился.
– А?
– Не прикажете ли, я велю дать телеграмму вашему дяде в Киев?
Опять дрогнул Мирцев. «Откуда же он знает, что у меня дядя в Ки еве? Эге… ге… Уж не прав ли Иван… Это не иностранец! Ой, какая история! Звонить, звонить! Его быстро разъяснят!» И, уже не слу шая больше, он побежал дальше.
И тут со скамейки у самого выхода поднялся навстречу редактору в точности тот самый субъект, что совсем недавно соткался из жир ного зноя. Только сейчас он был уже не воздушный, а обыкновен ный, плотский, так что Мирцев в наступающем предвечерье отчет ливо разглядел, что усишки у него как куриные перья, глазки малень кие, иронические и полупьяные, жокейский картузик, а брючки клетчатые, подтянутые настолько, что видны грязные белые носки.
Михаил Александрович содрогнулся, попятился даже, но утешил себя мыслью, что это глупое совпадение, что вообще сейчас думать об этом некогда.
– Турникет ищете, гражданин? – треснувшим тенором осведо мился субъект. – Вы аккуратны, секунда в секунду, и хорошо… Ваш срок истекает, гражданин… Сюда пожалуйте! Прямо попадете, куда надо… С вас бы за указание на четверть литра, – кривляясь, кричал субъект, – бывшему регенту!..
Но Мирцев не стал слушать назойливого ломаку-попрошайку и быстро тронулся к турникету.
Он повернул его и собрался шагнуть, как вдруг в темнеющем воз духе над ним вспыхнул красный и белый свет – загорелся стеклян ный ящик с надписью: «Берегись трамвая!»
Тотчас и подлетел этот трамвай, вышедший с Садовой на Брон ную. Выйдя на прямую, он внезапно осветился электричеством, над дал, взвыл.
Осторожный Мирцев, хоть и стоял безопасно, решил попятиться за турникет. Он переложил руку на турникете, переступил, и сейчас же рука его скользнула и сорвалась, нога поехала по булыжникам неудержимо, как по льду, другую подбросило, и Мирцев оказался лежа щим на рельсах. Он упал навзничь, успел повернуться и, повернув шись, увидел в высоте где-то сбоку уже позлащенную луну, а над со бою в стекле – белое от смертельного ужаса девичье лицо вожатой. Она была в красной повязочке.
Мирцев не успел ни крикнуть, ни простонать. Вожатая ударила по тормозу, взвизгнула, вагон сел носом в землю, подпрыгнул потом и сразу накрыл Мирцева. Стекла вылетели. Луна сбоку прыгнула и разлетелась в куски, чей-то голос в мозгу крикнул: «О боже! Неуже ли!» Тело скомкало, и с рельса выбросило на Бронную круглый, тем ный предмет – отрезанную голову Мирцева.
Утихли безумные женские визги на Бронной, отсверлили свистки ми лиционеров, отвыли сирены двух машин, увезших – одна обезглавлен ное тело, а другая – раненных стеклами вожатую и милиционера, быв шего на передней площадке, а Иван Николаевич Понырев как упал на скамейку, не добежав до турникета, так и остался на ней сидеть.
Он несколько раз пытался подняться, но ноги его не послуша лись, с Иваном случилось что-то вроде паралича.
Вспоминая, как голова подскакивала в сумерках по мостовой, Иван несколько раз укусил себя за руку до крови. Про сумасшедшего немца он забыл и старался понять только одно, как это может быть, что вот только что, только что он говорил с этим человеком и через минуту… голова… голова… О боже, как же это может быть?
Народ бежал по аллее мимо обезумевшего Ивана, возбужденно перебрасываясь словами, но Иван никаких слов не воспринимал.
Но, неожиданно, у самой скамьи Ивана столкнулись две женщи ны, и одна из них, взволнованная, востроносая, над самым ухом по эта закричала так:
– Аннушка! Аннушка! Говорю тебе, ее работа. Аннушка Гречкина с Садовой. Взяла в бакалее на Бронной постное масло, да банку-то об вертушку эту и разбей! Уж она ругалась, ругалась! А он, бедный, ста ло быть, поскользнулся, да и поехал из-под вертушки!..
Дальнейших слов Иван не слыхал, женщины пробежали. Из всего выкрикнутого женщиной в больной мозг Ивана вцепилось почемуто только одно слово «Аннушка». Несчастный напряг голову, мучи тельно вспоминая, что связано с этим именем.
– Аннушка… Аннушка… – забормотал Иван Николаевич, безумно глядя в землю, – позвольте, позвольте…
Тут к слову «Аннушка» прицепились слова «постное масло», затем почему-то вспомнился Понтий Пилат и опять померещилась отре занная голова.
В голове Ивана вдруг стало светлеть, светлеть, и в несколько се кунд он подобрал цепь из этих слов, и цепь эта – ужасная цепь – при вела прямо к сумасшедшему профессору.
Силы вдруг вернулись к Ивану, он не сидел уже, а стоял.
Позвольте! Позвольте! Да ведь он же, профессор, сказал, что Ан нушка разлила уже постное масло… Да он прямо же сказал… «Вам отре жет голову…» И вожатая-то ведь женщина была, женщина, поймите!
