– Котам нельзя! Нельзя котам! Слезай, не то милицию позову!
Ни кондукторшу, ни кого из пассажиров, набивших вагон до того, что он готов был лопнуть, не поразила самая суть дела: не то, что кот лезет в трамвай, а то, что он собирается платить.
Всяк был занят своим делом, всякому было некогда, и в вагоне не прекратились болезненные стоны и оханья тех, кому отдавили ноги, и так же слышались возгласы ненависти и отчаяния, так же давили друг друга и умоляли передать деньги, и крали кошельки, и поливали полотерской краской.
Самым дисциплинированным показал себя все-таки кот. При пер вом визге кондукторши он прекратил сопротивление, снялся с под ножки и сел на мостовой, потирая гривенником усы.
Но лишь только кондукторша рванула ремень и трамвай тронул ся, кот поступил как раз так, как поступил бы каждый, кого изгоняют из трамвая, а кому ехать, между тем, надо. Именно, пропустив мимо себя прицепные вагоны, он сел на заднюю дугу, лапой уцепился за ка кую-то кишку, выходящую из задней стенки, и укатил, сэкономив гривенник.
Видя, что двое ушли, Иван сосредоточился на том, чтобы пой мать третьего и самого главного – консультанта.
Правда, теперь у Ивана уже блуждала в голове еще не оформивша яся как следует мысль, что он имеет дело с какой-то если не сверхъес тественной, то во всяком случае необычной силой, но он решил ни перед чем не останавливаться и догнать врага, чего бы это ни стоило.
Серый берет плыл над головами малорослых прохожих уже по за литой светом Тверской, Иван прибавлял шагу, [пытаясь] иногда бе жать, толкая встречных, и ничего не выходило: он ни на шаг не при ближался к иностранцу.
Ускользнуло от внимания умственно расстроенного Ивана то об стоятельство, что двигался он вслед за злодеем с необыкновенной быстротою. Так, не прошло и двадцати секунд, как оба оказались в Га зетном переулке. Здесь иностранец ушел в освещенный телеграф, не известно зачем обошел его кругом и вышел в сопровождении неот ступного Ивана вновь на улицу. Еще прошло несколько секунд, и Иван увидел себя уже в Савеловском переулке на Остоженке. Здесь беглец ушел в подъезд большого дома № 12. Иван ворвался туда. Из пещеры, помещавшейся в полутьме, рядом с недействующим лифтом, вышел запущенный, небритый швейцар, тоскливо спросил у Ивана:
– Вы к Ивану Николаевичу? – И, видимо, желая получить на чай, прибавил: – Не извольте ходить, их дома нету, они в шахматы ушли играть.
– Не путай ты меня, – зарычал на него поэт, – я сам Иван Нико лаевич. Пусти! Иностранца ловлю!
Швейцар испугался почему-то и ушел в пещеру, а Иван побежал вверх по широким ступеням. Почему-то он догадался, что беглец скрылся в квартире «67», и длинно позвонил.
Ивану открыл маленький самостоятельный ребенок лет пяти, не удивился, что пришел неизвестный, впустил Ивана, а сам куда-то исчез. Иван увидел в тусклом свете слабой лампочки под потолком облезлую шапку на вешалке, велосипед без шин, висящий на стене, сундук, окованный жестью, словом, все то, что бывает в каждой пе редней, и устремился в коридор. «В ванной спрятался, понимаю», – подумал он и рванул дверь. Крючок соскочил, и Иван действительно оказался в ванной комнате, где было еще меньше света, чем в перед ней. В ванне, некогда белой, а теперь выщербленной, выбитой, по крытой черными язвами, стояла голая гражданка, вся в мыле. Она близоруко прищурилась на ворвавшегося Ивана и сказала, очевид но, не узнав его:
– Бросьте трепаться, Кирюшка! Сейчас муж придет. Вон сейчас же! – и засмеялась, мокнув мочалкой Ивана.
Иван, как ни был воспален его мозг, понял, что влопался, что про изошел страшнейший конфуз, но, не желая признаваться в этом, ска зал укоризненно:
– Ах, развратница, развратница!
Через секунду он был уже в кухне. Там никого не было. В окно све тил фонарь и луна. На необъятной плите стояли примусы и керосин ки. Иван понял, что преступник ушел на черный ход.
Он сел, чтобы отдышаться, на табурет, и тут ему особенно ясно стало, что, пожалуй, обыкновенным способом такого, как этот ино странец, не поймаешь.
Сообразив это, он решил вооружиться свечечкой и иконкой. Пришло это ему в голову потому, что фонарь осветил как раз тот угол, где висела забытая, в пыли и паутине, икона в окладе, из-за ко торой высовывались концы двух венчальных свечей, расписанные золотыми колечками. Под большой иконой помещалась маленькая бумажная, изображающая Христа. Иван присвоил одну из свечей, а также и бумажную иконку, нашарил замок в двери и вышел на чер ный ход, оттуда в огромный двор и опять в переулок.
Новая особенность теперь появилась у Ивана Николаевича: он на чал соображать необыкновенно быстро. Так, например, выйдя в пе реулок и видя, что беглеца нету, Иван тотчас же вскричал: «А! Стало быть, он на Москве-реке! Вперед!» Хотя почему на Москве-реке, – стало быть, нужно было бы спросить у Ивана. Спросить, однако, бы ло некому, тротуары были пустынны, и Иван побежал по лабиринту переулков и тупиков, стремясь к реке.
