Тут крики и ревущий хохот донесся и из другого места, именно от бокового левого подъезда, и, повернув туда голову, Григорий Дани лович увидел вторую даму в розовом белье и без зонтика. Та прыгну ла с мостовой на тротуар, стремясь скрыться в подъезде, но из подъ езда еще вытекала публика, и бедная жертва своего собственного легкомыслия прыгала на одном месте, мечтая только о том, чтобы провалиться сквозь землю. Милиционер устремлялся к несчастной, обманутой гнусным гипнотизером Фаготом, сверля воздух свистом, за милиционером бежали развеселые молодые люди в кепках. Они тыкали пальцами и испускали хохот и улюлюканье.
Усатый худой лихач подлетел к первой раздетой и с размаху оса дил костлявую разбитую лошадь. Лицо усача радостно ухмылялось.
Римский вдруг стукнул себя кулаком по голове, плюнул и отско чил от окна.
Он посидел некоторое время у стола, невольно прислушиваясь к улице. Свист в разных точках площади достиг высшей силы, а по том стал спадать. Скандал, к удивлению Римского, ликвидировался как-то неожиданно быстро.
Настала пора действовать, приходилось пить горькую чашу от ветственности. Аппараты были исправлены во время третьего от деления, надо было звонить, просить помощи, сообщить о происше ствиях, снимать с себя ответственность. Это было ужасно, и печаль ными и злобными глазами глядел финдиректор на диск аппарата с цифрами. Надо, однако, сказать, что останавливал его руку, как это ни странно, вовсе не страх неприятных служебных разговоров, от них уйти было нельзя, дело зашло слишком далеко, а что-то дру гое. Но что? А вот какой-то беззвучный голос, внушавший ему, даже не шепчущий, – «не звони!» Звонить надо, а голос – «не звони». Два раза расстроенный директор клал руку на трубку и дважды ее сни мал. И вдруг в мертвой тишине кабинета сам аппарат разразился зво ном прямо в лицо Римскому, и тот вздрогнул и похолодел. «Что с мо ими нервами?!» – подумал финдиректор и трясущейся рукой поднял трубку.
– Да, – сказал он слабо, отшатнулся и стал белее бумаги.
Тихий и в одно время и вкрадчивый, и развратный женский голос шепнул в трубке: «Не звони, Римский, худо будет», – и тотчас трубка опустела.
Вздрагивая, чувствуя мурашки в спине, финдиректор положил трубку и оглянулся почему-то на то окно, что было за его спиной. Сквозь редкие и еще не опушенные как следует зеленью ветви липы он увидел луну, пробегающую сквозь жидкое облачко. Почему-то приковавшись к ветвям липы, Римский смотрел на них, и чем более смотрел, тем сильнее и сильнее его охватывал страх.
Сделав над собою усилие, финдиректор отвернулся наконец от лунного окна и встал. Никакого разговора о том, чтобы звонить, не могло больше и речи быть, и теперь финдиректор думал только об одном, как и быстрее уйти из театра.
Он прислушался: здание, в котором десять минут назад слышались гулы, завывание, теперь молчало. Римский понял, что все разошлись, кроме дежурного где-то у кассы. Он был один во втором этаже, и неодо лимый страх овладел им при мысли, что ему придется проходить одно му по коридорам и спускаться по лестницам. Он лихорадочно схватил гипнотизерские червонцы, спрятал их в портфель и кашлянул, чтобы хоть чуточку ободрить себя. Кашель вышел хрипловатым, слабым.
И тут еще показалось, что потянуло из-под двери гниловатой сы ростью. Дрожь прошла по спине. «Заболеваю я, что ли? Знобит», – подумал Римский.
Часы ударили и стали бить полночь. Теперь даже бой волновал вконец расстроившего нервы финдиректора. Но окончательно упа ло его сердце, когда он услышал, что в замке двери тихонько снару жи поворачивается английский ключ. Вцепившись в портфель, фин директор дрожал и чувствовал, что если еще немного продлится этот шорох в скважине, он не выдержит, закричит.
Тут дверь открылась, и перед финдиректором предстал… Варенуха!
Римский как стоял, так и сел в кресло, оттого что ноги его подо гнулись.
Набрав воздуху в грудь, он улыбнулся жалкой, болезненной улыб кой и сказал слабо:
– Боже, как ты меня испугал!
Губы его еще прыгали при этом, но силы уже возвращались к нему. Возвращение администратора являлось огромной радостью в этих ужасных обстоятельствах.
– Прости, пожалуйста, – глухим голосом ответил вошедший, за крывая дверь, – я думал, что ты уже ушел…
Варенуха, не снимая кепки, прошел к креслу и сел по другую сто рону стола.
В ответе Варенухи была маленькая странность, которая легонько кольнула чуткого Римского: в самом деле – зачем же Варенуха шел в кабинет, если думал, что там финдиректора нету?
Это раз. А два: входя, Варенуха неизбежно должен был встретить ся с дежурным, и тот сказал бы, что финдиректор еще у себя.
Но эту странность финдиректор тотчас отогнал от себя. Не до нее было. Теперь горячая волна радости начала заливать финдиректора.
– Ну, говори же, говори, – нервничая от нетерпения, вскричал Римский, – где же ты пропадал? Разъяснилось все чертово дело с Владикавказом?
– Чего ж ему не разъясниться, – очень равнодушно отозвался Варенуха, – конечно, разъяснилось.
– Что же это такое?!
