– Машинально, – глухо отозвался финдиректор и, в свою оче редь, спросил: – Что это у тебя на лице?
– Машину занесло, ударился об ручку двери, – ответил Варенуха, изменившись в лице.
«Лжет!» – вскрикнул мысленно Римский. Тут вдруг глаза Римско го стали совершенно безумными и круглыми, он уставился в спинку кресла Варенухи, поднялся, дрожа, и слабо молвил:
– А…
На полу у ножек кресла лежали две перекрещенные тени, одна по гуще и почернее, другая слабая, светлее. Отчетливо была видна тене вая спинка кресла, но над нею на полу не было теневой головы. Варенуха не отбрасывал тени. Финдиректора била дрожь, он не сводил глаз с полу. Варенуха воровато оглянулся, следуя взору Римского, за спинку и понял, что он открыт.
Он поднялся с кресла, и финдиректор отступил на шаг, сжимая в руках портфель.
– Догадался, проклятый! Всегда был смышлен, – с откровенной злобой громко молвил Варенуха и вдруг отпрыгнул от кресла к двери и быстро двинул вниз пуговку английского замка.
Финдиректор отчаянно оглянулся, отступил к окну, ведущему в сад, и в окне, заливаемом луною, увидел прильнувшее к стеклу лицо голой девицы, колыхавшейся в воздухе на высоте второго этажа, и ее голую руку, просунувшуюся в форточку и старающуюся открыть нижнюю задвижку. Верхняя уже была открыта.
Римскому показалось, что свет в настольной лампе гаснет и что письменный стол наклоняется. Римского накрыло ледяною волною, но, к счастью, он превозмог себя и не упал.
Он собрал остатки сил, и их хватило только на то, чтобы шеп нуть, но не крикнуть: «Помогите!»
Варенуха подпрыгивал возле двери, подолгу застревая в воздухе, качаясь и плавая в нем, и отрезал путь к выходу. Он скрюченными пальцами махал в сторону Римского, шипел и чмокал, подмигивая девице в окне.
Та заспешила, всунула голову в форточку, вытянула, сколько мож но было, руку, ногтями начала царапать нижний шпингалет, трясла раму. Тут рука ее стала удлиняться, покрылась трупною зеленью. Зе леные пальцы мертвой хваткой обхватили головку шпингалета, по вернули ее, рама начала открываться. Римский слабо вскрикнул, прислоняясь к стенке, выставляя, как щит, портфель вперед. Он по нял, что пришла его гибель, что ходу ему к двери нет.
Рама широко распахнулась, но вместо нежной свежести и арома та лип в окно ворвался запах склепа. Покойница вступила на подо конник. Римский отчетливо видел зеленые пятна тлена на ее груди.
И в это время радостный неожиданный крик петуха долетел из са да, из того низкого здания за тиром, где содержались дрессирован ные животные и птицы, участвовавшие в программах. Горластый пе тух трубил, возвещал, что к Москве с востока катится рассвет.
Дикая ярость исказила лицо девицы, она испустила хриплое руга тельство, визгнул у дверей Варенуха и обрушился из воздуха на пол.
Крик петуха повторился, девица щелкнула зубами. Красота ее ис чезла, у нее выпали зубы, рот провалился, щеки сморщились, космы волос поседели, но тело осталось молодым, хоть и мертвым. С треть им криком петуха она повернулась и вылетела вон. И вслед за нею, подпрыгнув и вытянувшись в воздухе горизонтально, напоминая ле тящего купидона, выплыл в окно Варенуха.
Седой как снег, без единого черного волоса старик, который не давно еще был Римским, подбежал к двери, отстегнул пуговку, от крыл дверь и кинулся бежать по темному коридору. У поворота на лестницу он нащупал, стеная от ужаса, выключатель и лестницу осве тил. На лестнице он упал, потому что ему показалось, что на него мягко налетел Варенуха.
Внизу он видел сидящего дежурного в слабо освещенном вести бюле. Римский прокрался мимо него на цыпочках и выскользнул в переднюю дверь.
На площадке ему стало легче, он несколько пришел в себя, схва тился за голову и понял, что шляпа осталась в кабинете.
Само собою разумеется, что за нею он не вернулся.
Он летел, задыхаясь, на угол площади к кинотеатру, возле которо го маячил красноватый тусклый огонек. Через минуту он был возле него, никто не успел перехватить машину.
– К курьерскому ленинградскому, на чай дам, – прохрипел ста рик.
– В гараж еду, – с ненавистью ответил шофер и отвернулся.
– Пятьдесят рублей, опаздываю, – шепнул старик.
– В гараж еду, – упрямо повторил шофер.
Римский расстегнул портфель, вынул пять червонцев и протянул шоферу.
В ту же секунду дверца открылась сама собою, и через несколько мгновений вспыхнула лампочка, избитая машина, как вихрь, понес лась по кольцу Садовых.
На сиденье трепало седока, и в осколок зеркала, повешенного перед шофером, Римский видел седую свою голову с безумными глазами.
Выскочив из машины перед зданием вокзала, Римский крикнул первому попавшемуся человеку в белом фартуке и с бляхой:
– Международный, Ленинград, тридцать дам.
Человек с бляхой рвал из рук у Римского червонцы. Оба бешено оглядывались на часы. Оставалось пять минут.
Через пять минут поезд ушел из-под стеклянного купола и пропал в темноте.
Сгинул поезд, а с ним вместе сгинул и Римский.
