В аду плясали. Пар, дым плыл под потолком. Плясал Прусевич, Куплиямов, Лучесов, Эндузизи, плясал самородок Евпл Бошкадиларский из Таганро га, плясал Карма, Каротояк, Крупилина-Краснопальцева, плясал нотариус, плясали одинокие женщины в платьях с хвостами, плясал один в косоворотке, плясал художник Рогуля с женой, бывший регент Пороков, плясали молодые люди без фамилий, не художники и не писатели, не нотариусы и не адвокаты, в хороших костюмах, чисто бритые, с очень страдальческими и беспокойны ми глазами, плясали женщины на потолке и пели – «Аллилуйя!» Плясала пол ная, лет шестидесяти, Секлетея Гиацинтовна Непременова, некогда богатей шая купеческая дочка, ныне драматургесса, подписывающая свои полные огня произведения псевдонимом «Жорж-Матрос».
И был час десятый.
И в этот час незримый ток прошел меж танцующими. В аду еще не поня ли, не услышали, а на веранде уж вставали и слышалось: «Что? Что? Что? Как? Не может быть!!»
Тут голова пирата склонилась к пианисту, и тот услышал шепот:
– Прошу прекратить фокстрот!
Пианист вздрогнул, спросил изумленно:
– На каком основании, Арчибальд Арчибальдович?
Тогда сказал пират:
– Председатель Вседруписа Антон Антонович Берлиоз сейчас убит трам ваем на Патриарших прудах.
И мгновенно музыка прекратилась. И тут застыл весь Шалаш.
Не обошлось, конечно, и без чепухи, без которой, как известно, ни одно событие не обходится. Так, кто-то сгоряча предложил почтить память покой ного вставанием. Во-первых, все и так стояли, кой-кто и не расслышал, кто-то в изумлении стал подниматься, кто-то наоборот, увидел перед собой застыва ющую в сале свиную отбивную котлету. Словом – нехорошо.
Поэт же Рюхин и вовсе нагробил. Бог его знает чем обуреваемый, он вдруг неприятным высоким баритоном из-за острова на стрежень предложил спеть «Вечную память». Его, впрочем, уняли тотчас же. И справедливо. Веч ная память благое дело, но, согласитесь, не в Шалаше же ее исполнять!
Кто-то предложил тотчас послать какую-то коллективную телеграмму: «Тут же, сейчас же, товарищи, составить…», – кто-то посоветовал ехать в морг, двое зачем-то побежали из ресторана в верхний этаж открывать кабинет Берлиоза. Все это, конечно, было ни к чему. Кому телеграмму? О чем? Зачем? Что? К чему какая-то телеграмма, когда человек лежит обнаженный на цинковом столе, а его голова, ступня левая и кисть правая отдельно лежат на другом столе.
И тут прибыл Ухобьев. И сейчас же соблазнительная версия о самоубийст ве расплылась по ресторану. Первое: несчастная любовь к акушерке Кандалаки (Ухобьев – это чума, а не человек!). Второе (коллективное творчество Куплиянова и Жорж-Матроса): покойник впал в правый уклон. Прямо и точ но сообщаю, что все это вранье. Не только никакой акушерки Кандалаки Бер лиоз не любил, но и вовсе никакой акушерки Кандалаки в Москве нет и не бы ло, а есть Кондалини, ни-ни, женщина-статистик в Югсевкино, а муж у нее, верно, акушер.
Насчет правого уклона и вовсе ерунда. Если бы уж и впал Антон, то ни в коем случае не в правый уклон, а, скорее, в левый загиб. Но мне-то уж лучше известно, чем Ухобьеву, – никуда он решительно не впадал!
Пока на веранде и в аду гудела толпа, перебрасываясь словами: «Берлиоз», «Кондалини», «морг», «уклон»… – произошло то, чего еще никогда не проис ходило. Именно: синекафтанные извозчики, как шакалы ожидающие разъез да из Шалаша у чугунной решетки, вдруг полезли на нее. Кто-то из них крик нул: «Тю!», кто-то свистнул.
Затем показался маленький тепленький огонечек, а с огоньком от решет ки отделилось белое привидение.
Оно последовало быстро по асфальтовой дороге мимо сада, затем мимо веранды, прямо за угол к зимнему входу в Шалаш, не вызвав никакого изумле ния. Из-за плюща плохо разглядели – думали, что прошел официант. Однако через две минуты в Шалаше наступило молчание, затем это молчание пере шло в возбужденный говор, а затем привидение, минуя стойку, где разливают водку по графинчикам, вышло из ада на веранду. И вся веранда умолкла с от крытыми ртами.
Привидение оказалось не привидением, а знаменитым, известным всему СССР поэтом Иваном Покинутым, и Иван имел в руке зажженную церковную свечу зеленого воску. Буйные и похожие на войлок волосы Иванушки не бы ли прикрыты никаким убором, под левым глазом вспух гигантский синяк, а правая щека была расцарапана.
На Иванушке была надета ночная грязная рубашка, кальсоны с тесемка ми, а на коже груди была приколота бумажная иконка, изображающая Иису са, и кровь запеклась на уколах.
Молчание на веранде продолжалось весьма долго, и во время его изнутри Шалаша на веранду валил народ и лакеи.
Иванушка огляделся тоскливо, поклонился низко и сказал:
– Здорово, православные.
Молчание вследствие такого приветствия усилилось.
Затем Иванушка наклонился под стол, на котором стояла вазочка с зерни стой икрой и торчащими из нее зелеными листьями, посветил под скатерть, вздохнул.
– Нет его, нет и здесь! – сказал он.
Бас бесчеловечный и паскудный сказал:
– Готово дело. Делириум тременс.
А добрый тенор встревожился:
– Не понимаю, как милиция в таком виде его по улицам пропустила?
