– Да, – без обиняков продолжил разговор гость, – осиротела ва ша квартира, Степан Богданович! И Груни нет. Ах, жаль, жаль Берли оза. Покойник был начитанный человек.
– Как покойник? – глухо спросил Степа.
Тут незнакомец торжественно сказал:
– Да, мой друг, вчера вечером, вскоре после того как я подписал с вами контракт, товарища Берлиоза зарезало трамваем. Так что бо лее вы его не увидите.
Голова у Степы пошла тут кругом. Он издал какой-то жалобный звук и воззрился на кота. Тут ему уже определенно показалось, что в квартире его происходят странные вещи. И точно: в дверь вошел длинный в клетчатом и смутно сверкнуло разбитое стекло пенсне.
– Кто это? – спросил глухо Степа.
– А это моя свита, помощники, – ответил законтрактованный директором гость. Голос его стал суров.
И Степа, холодея, увидел, что глаз Воланда – левый – потух и про валился, а правый загорелся огнем.
– И свита эта, – продолжал Воланд, – требует места, дорогой мой! Поэтому, милейший, вы сейчас покинете квартиру.
– Товарищ директор, – вдруг заговорил козлиным голосом длин ный клетчатый, явно подразумевая под словом «директор» самого Степу, – вообще свинячит в последнее время в Москве. Пять раз же нился, пьянствует и лжет начальству.
– Он такой же директор, – сказал за плечом у Степы гнусавый си филитический голос, – как я архиерей. Разрешите, мессир, выки нуть его к чертовой матери, ему нужно проветриться!
– Брысь! – сказал кот на коленях Воланда.
Тут Степа почувствовал, что он близок к обмороку.
«Я вижу сон», – подумал он. Он откинулся головой назад и ударил ся о косяк. Затем все стены ювелиршиной спальни закрутились во круг Степы.
«Я умираю, – подумал он, – в бешеном беге».
Но он не умер. Открыв глаза, он увидел себя в громаднейшей те нистой аллее под липами. Первое, что он ощутил, это что ужасный московский воздух, пропитанный вонью бензина, помоек, общест венных уборных, подвалов с гнилыми овощами, исчез и сменился сладостным послегрозовым дуновением от реки. И эта река, заши тая по бокам в гранит, прыгала, разбрасывая белую пену, с камня на камень в двух шагах от Степы. На противоположном берегу громоз дились горы, виднелась голубоватая мечеть. Степа поднял голову, поднял отчаянно голову вверх и далее на горизонте увидал еще одну гору, и верхушка ее была косо и плоско срезана. Сладкое, недушное тепло ласкало щеки. Грудь после Москвы пила жадно напоенный за пахом зелени воздух. Степа был один в аллее, и только какая-то ма ленькая фигурка маячила вдали, приближаясь к нему. Степин вид был ужасен. Среди белого дня в сказочной аллее стоял человек в но сках, в брюках, в расстегнутой ночной рубахе, с распухшим от вче рашнего пьянства лицом и с совершенно сумасшедшими глазами. И главное, что, где он стоял, он не знал. Тут фигурка поравнялась со Степой и оказалась маленьким мужчиной лет тридцати пяти, оде тым в чесучу, в плоской соломенной шляпочке. Лицо малыша отли чалось бледным нездоровым цветом, и сам он весь доходил Степе только до талии.
«Лилипут», – отчаянно подумал Степа.
– Скажите, – отчаянным голосом спросил Степа, – что это за гора?
Лилипут с некоторой опаской посмотрел на растерзанного чело века и сказал высоким звенящим голосом:
– Столовая гора.
– А город, город это какой? – отчаянно завопил Степа.
Тут лилипут страшно рассердился.
– Я, – запищал он, брызгая слюной, – директор лилипутов Пульс. Вы что, смеетесь надо мной?
Он топнул ножкой и раздраженно зашагал прочь.
– Не смеешь по закону дразнить лилипутов, пьяница! – обернув шись, еще прокричал он и хотел удалиться. Но Степа кинулся за ним. Догнав, бросился на колени и отчаянно попросил:
– Маленький человек! Я не смеюсь. Я не знаю, как я сюда попал. Я не пьян. Сжалься, скажи, где я?
И, очевидно, такая искренняя и совсем не пьяная мольба что лилипут поверил ему и сказал, тараща на Степу глазенки:
– Это – город Владикавказ.
– Я погибаю, – шепнул Степа, побелел и упал к ногам лилипута без сознания.
Малыш же сорвал с головы соломенную шляпочку и побежал, раз махивая ею и крича:
– Сторож, сторож! Тут человеку дурно сделалось!
Председатель Жилищного товарищества того дома, в котором про живал покойник, Никанор Иванович Босой находился в величай ших хлопотах начиная с полуночи с 7-го на 8-е мая. Именно в пол ночь, в отсутствие Степы и Груни, приехала комиссия в составе трех человек, подняла почтенного Никанора Ивановича с постели, по следовала с ним в квартиру покойного, в присутствии Никанора Ивановича вскрыла дверь, вынула и опечатала все рукописи товари ща Берлиоза и увезла их с собой, причем объявила, что жилплощадь покойника переходит в распоряжение Жилтоварищества, а вещи, принадлежащие покойному, как то: будильник, костюм, осеннее пальто и книги, – подлежат сохранению в том же Жилтовариществе впредь до объявления наследников покойного, буде таковые явятся.
