Полнейший практический смысл был во всем, что говорил Коро вьев, и тем не менее удивительно что-то несолидное было в Коровьеве, в его клетчатом пиджачке и даже в его треснувшем пенсне. По боров, однако, свою нерешительность, побурчав что-то насчет того, что иностранцам жить полагается в «Метрополе», Босой все-таки решил, что Коровьев говорит дело. Хорошие деньги можно было слупить с иностранца за эту неделю, а затем он смоется из СССР и квартиру опять можно продать уже на долгий срок. Босой объя вил, что он должен тотчас же собрать заседание правления.
– И верно! И соберите! – орал Коровьев, пожимая шершавую руку Босого. – И славно, и правильно! Как же можно без заседания? Я понимаю!
Босой удалился, но вовсе не на заседание, а к себе на квартиру и немедленно позвонил в «Интурист», причем добросовестнейшим образом сообщил все об упрямом иностранце, о клопе, о Степе и просил распоряжений.
К словам Босого в «Интуристе» отнеслись с полнейшим внимани ем, и резолюция вышла такая: контракт заключить, предложить иностранцу платить 50 долларов в день, если упрется, скинуть до со рока, плата вперед, копию контракта сдать вместе с долларами тому товарищу, который явится с соответствующими [документами], – фамилия этого товарища Кавунов. Успокоенного Никанора Ивано вича поразило немного лишь то, что голос служащего в «Интуристе» несколько напоминал голос самого Коровьева. Но не думая, конечно, много о таких пустяках, Босой вызвал к себе секретаря Бордасова и казначея Шпичкина, сообщил им о долларах и о клопе и заста вил Бордасова, который был пограмотнее, составить в трех экземп лярах контракт и с бумагами вернулся в квартиру покойника с неко торой неуверенностью в душе – он боялся, что Коровьев восклик нет: «Однако, и аппетиты же у вас, товарищи драгоценные» – и во обще начнет торговаться.
Но ничего этого не сбылось. Коровьев тут же воскликнул: «Об чем разговор, господи!» – поразив Босого, и выложил перед ним пачку в 350 долларов.
Босой аккуратнейше спрятал деньги в портфель, а Коровьев сбе гал на половину Степы и вернулся с контрактом, во всех экземпля рах подписанным иностранным артистом.
Тут Никанор Иванович не удержался и попросил контрамарочку. Коровьев ему не только контрамарочку посулил, но проделал нечто, что было интереснее всякой контрамарочки. Именно: одной рукой нежно обхвативши председателя за довольно полную талию, другой вложил ему нечто в руку, причем председатель услышал приятный хруст и, глянув в кулак, убедился, что в этом кулаке триста рублей со ветскими.
– Я извиняюсь, – сказал ошеломленный Босой, – этого не пола гается. – И тут же стал отпихивать от себя деньги.
– И слушать не стану, – зашептал в самое ухо Босому Коровьев, – обидите. У нас не полагается, а у иностранцев полагается.
– Строго преследуется, – сказал почему-то тихо Босой и огля нулся.
– А мы одни, – шепнул в ухо Босому Коровьев, – вы трудились…
И тут, сам не понимая, как это случилось, Босой засунул три со тенных в карман. И не успел он осмыслить случившееся, как уж ока зался в передней, а там за ним захлопнулась дверь.
Товарищ Кавунов, оказавшийся рыжим, кривым и одетым не понашему, уже дожидался в правлении. Тщательно проверив докумен ты товарища Кавунова, Босой в присутствии Шпичкина сдал ему под расписку доллары и копию контракта, и все разошлись.
В квартире же покойного произошло следующее. Тяжелый бас сказал в спальне ювелирши:
– Однако, этот Босой – гусь! Он мне надоел. Я вообще не люблю хамов в квартире.
– Он не придет больше, мессир, уверяю вас, – отозвался Коровь ев. И тут же вышел в переднюю, навертел на телефоне номер и, до бившись требуемого, сказал в трубку почему-то плаксивым голосом следующее:
– Алло! Говорит секретарь Жакта № 197 по Садовой Бордасов Петр. Движимый чувством долга члена профсоюза, товарищ, сооб щаю, что у председателя нашего Жакта, Босого Никанора Иванови ча, имеется валюта, в уборной.
И повесил трубку.
– Этот вульгарный человек больше не придет, мессир, – нежно сказал назвавший себя Коровьевым в дверь спальни.
– Да уж за это можно ручаться, – раздался вдруг гнусавый голос, и в гостиной появился человек, при виде которого Босой ужаснулся бы, конечно, ибо это был не кто иной, как назвавший себя Кавуно вым. Кривой глаз, рыжие волосы, широк в плечах, ну, словом, он. К несчастью, Никанор Иванович не видел его.
– Идем завтракать, Азазелло, – обратился Коровьев к тому, кото рый именовал себя Кавуновым.
Что далее происходило в квартире, где поселился иностранный артист, точно неизвестно. Но зато хорошо известно, что произошло в квартире Прокопа Ивановича.
Прокоп Иванович, сплавив с плеч обузу с долларами, вернулся к себе, первым долгом заперся, а в три часа отправился к себе обе дать. В доме была общественная столовая, но Никанор Иванович, хоть сам и был инициатором основания столовки, но испытывал какое-то болезненное отвращение к общественному питанию, предпочитая ему индивидуальное, домашнее. И поэтому, ссылаясь на то, что доктор ему прописал особую диету, в столовке нипочем не обедал.
