В этот странный день для Никанора Ивановича в его диетичес кий обед вошли приготовленная собственными руками супруги его селедочка с луком, коробка осетрины в томате, битки, малосольные огурчики и борщ с сосисками. Но прежде чем обедать, Никанор Ива нович прошел в уборную и заперся там на несколько минут. Вернув шись, он окинул приятным взором приготовленные яства, не теряя времени, заглянул под кровать, спросил у супруги, закрыта ли вход ная дверь, велел никого не пускать, потому что у Никанора Иванови ча обеденный перерыв, вытащил из-под кровати из чемодана запеча танную поллитровку, откупорил, налил стопку, выпил, закусил селед кой, налил вторую, хотел закусить огурчиком, но это уже не удалось. Позвонили.
– Гони ты их! – раздраженно сказал Босой супруге. – Что я им в самом деле – собака? Скажи, чтоб насчет квартиры больше не тре пались. Сдана иностранцу.
И спрятал поллитровку за буфет. В передней послышался чужой голос. Супруга впустила кого-то.
– Что она, дура, я же сказал! – рассердился Босой и устремил грозный взор на дверь в переднюю. Из этой двери появилась супру га с выражением ужаса на лице, а следом за нею – двое незнакомых Босому. Первый в форме с темно-малиновой нашивкой, а второй – в белой косоворотке. Босой почему-то побледнел и поднялся.
– Где сортир? – спросил озабоченно первый.
– Здесь, – шепнул Босой, бледнея, – а в чем дело, товарищи?
Ему не объяснили, в чем дело, а прямо проследовали к уборной.
– У вас мандаты, товарищи, есть? – тихо-претихо вымолвил Бо сой, идя следом за пришедшими.
На это тот, что был в косоворотке, показал Босому маленькую книжечку и белый ордерок. Тут Босой утих, но стал еще бледнее. Первый вошел в уборную, оглядел ее, тотчас же взял из коридора та буретку, встал на нее и с наличника над дверью под пыльным окошком снял белый пакетик. Пока этот пакетик раскрывали, Босой при думал объяснение тремстам рублям – прислал брат из Казани. Одна ко это объяснение не понадобилось. Быстрые белые пальцы перво го вскрыли пакетик, и в нем обнаружились несколько денежных, повидимому, бумажек непривычного для человеческого взгляда вида. Они были зеленоватого цвета, с портретами каких-то вдохновенных растрепанных стариков. Тут глаза Босого вылезли из орбит, шея на лилась темной кровью.
– Триста долларов, – деловым тоном сказал первый. – Ваш пакетик?
– Никак нет, – ответил Босой.
– А чей же?
– Не могу знать, – ответил Босой и вдруг возопил: – Подбросили враги!
– Бывает, – миролюбиво сказал второй в косоворотке и приба вил: – Ну, гражданин Босой, подавай остальные.
Мы не знаем, что спасло Никанора Ивановича от удара. Но он был к нему близок. Шатаясь, с мертвыми глазами, налитыми темной кровью, Никанор Иванович Босой, член кружка «Безбожник», поло жил на себя крестное знамение и прохрипел:
– Никогда валюты в руках не держал, товарищи, Богом клянусь!
И тут супруга Босого, что уж ей попритчилось, кто ее знает, вдруг воскликнула:
– Покайся, Иваныч!
Чаша страдания ни в чем не повинного Босого (он действительно никогда в руках не держал иностранной валюты) переполнилась, и он внезапно ударил свою супругу кулаком по лицу, отчего та разро няла битки по полу и взревела.
– Ну, это ты брось, – холодно сказал тот, что был в косоворотке, и мигом отделил Босого от жены.
Тогда Босой заломил руки, и слезы покатились по его багровому лицу.
Минут через десять примерно видели некоторые обитатели гро мадного дома на Садовой, как председатель правления в сопровож дении двух людей быстро проследовал в ворота дома и якобы шатал ся, как пьяный, и будто бы лицо у него было, как у покойника.
Что проследовал, это верно, ну а насчет лица, может быть, и при врали добрые люди.
В то время как происходили все эти события, в громадном доме на Садовой, невдалеке от него, в кабинете дирекции «Кабаре» сидели и занимались делами двое ближайших сотрудников Степы Лиходеева – финансовый директор «Кабаре» Римский и администратор Варенуха. В кабинете «Кабаре», похожем как две капли воды на всякий другой театральный кабинет, то есть с разнокалиберной мягкой ме белью, с запачканным дрянным ковром на полу, с пачкой старых афиш, с телефоном на письменном столе, – происходило все то, что происходит во всяком другом кабинете.
Римский сидел за письменным столом и подписывал какие-то бу маги. Варенуха то и дело отвечал на звонки по телефону. В дверь ча сто входили: побывал бухгалтер с ведомостью, как всякий бухгал тер, старый, больной, подозрительный, хмурый, в очках. Приходил дирижер в грязном воротничке, и с дирижером Римский поругался из-за какой-то новой кожи на барабане. Какой-то лысый и бедный человек принес скетч. Автор скетча держал себя униженно, а Рим ский обошелся с ним грубо, но скетч оставил, сказав, что покажет его Степану Богдановичу Лиходееву. И автор ушел, кланяясь и гово ря: «Очень хорошо… мерси…» – глядя слезящимися глазами на ди ректора.
Словом, все было, как обычно, кроме одного: час прошел, нет Степана Богдановича, другой час прошел – нет его.
