С. 487. На Лысой Горе. – Многое еще в романе остается тайной. И про ясняться оно будет по мере более глубокого изучения жизненного пути писа теля, в том числе и во время Гражданской войны. Вполне понятно, что и в Ки еве в 1918-1919 гг., и на Кавказе в 1919-1920 гг. Булгаков был свидетелем (вольным или невольным) многих жутких сцен, о которых он, по вполне по нятным причинам, ничего не говорил. Но он, несомненно, использовал свои впечатления для описания тех или иных событий в своих художественных произведениях. Лексика и зарисовки Гражданской войны встречаются и в главе «На Лысой Горе». Здесь действуют «взводы» и «эскадроны», «солда ты» и «офицеры»…
Нет смысла в усердном сопоставлении описанной им казни Иешуа с каз нью Иисуса Христа, поскольку Булгаков, обладая чувством меры, использо вал лишь некоторые эпизоды из евангельских повествований, чтобы создать видимость «похожести» в этих двух описаниях казни. На самом деле в рома не распинается именно «Иешуа», которому суждено было жить и творить в «красном Ершалаиме» в двадцатые-тридцатые годы. И «игемон», и «Каифа» – совершенно прозрачны, поскольку также действуют в те же годы в том же месте. Загадочен лишь «Левий», с такой редчайшей преданностью отно сящийся к Иешуа (Е.С.Булгакова очень любила этот образ, находя в нем коекакие свои черты; но Левий Матвей был сотворен писателем в 1928-1929 го дах!). И не случайно «толпа» и «чернь» фактически не играют никакой роли в судьбе Иешуа (в первых редакциях романа Воланд, отвечая на вопрос Берли оза об участии толпы в подстрекательстве к казни Иешуа, говорит: «Помилуй те! Желал бы я видеть, как какая-нибудь толпа могла вмешаться в суд, чинимый прокуратором, да еще таким, как Пилат!.. Да и зачем она станет завывать? Ре шительно ей все равно, повесят ли кого или расстреляют. Толпа, Владимир Миронович, во все времена толпа – чернь…»). Судьбу Иешуа решают Каиафа и Пилат. Причем надо заметить, что в процессе работы над романом (от ре дакции к редакции) писатель роль Каиафы, выражающего интересы кабба лы, сужает, а роль (и вину!) прокуратора в гибели Иешуа поднимает.
С. 488…и таблицами с надписями на трех языках… – И ни слова не го ворится о том, что же было написано на этих таблицах. В позднейшей редак ции Булгаков добавляет: «…на каждой из которых было написано "Разбойник и мятежник"».
В данном случае писатель совершенно сознательно отходит от важнейше го евангельского события, как бы подчеркивая, что речь идет совсем о дру гих временах и других лицах. Сравним с описанием этого события в книге Фаррара «Жизнь Иисуса Христа» (одном из основных литературных источ ников для Булгакова):
«Когда крест был поставлен, иудейские начальники в первый раз ясно заме тили смертельное себе оскорбление, в котором Пилат выразил свое негодова ние. Раньше, по своей слепоте и самоуверенности, они воображали, что распя тие Христа будет поруганием только Его Самого. Но теперь, когда они увидели Его висящим среди двух разбойников, на кресте более высоком, им внезапно пришло на мысль, что тут была публичная насмешка и над ними. Потому что на белой, выкрашенной известкой, деревянной доске (эту деталь Булгаков в по следней редакции ввел в текст – осужденные у него с «белыми досками на шее». – В.Л.), видимой так ясно над головой Иисуса Христа на кресте, имелась черными буквами изображенная надпись на трех самых распространенных языках древнего мира, из которых один несомненно был известен каждому в этой собравшейся толпе: на официальном латинском, ходячем греческом и народном арамейском. Надпись гласила, что Человек, преданный таким об разом позорной рабской смерти, Этот Человек, распятый между двух разбой ников, на виду у всего мира, был – ЦАРЬ ИУДЕЙСКИЙ» (с. 771-772).
Булгаков извлекал из святых повествований только то, что могло быть приложено к судьбе «красноершалаимского» праведника, который в глазах власти был «разбойником и мятежником» (в пьесе «Кабала святош» он име новался «сволочью» и «каторжником»).
С. 490. Причина отчаяния Левия заключалась в той тяжкой ошибке, которую он совершил… – Образ Левия Матвея настолько неоднозначен, что исследователи пока лишь теряются в догадках, не предлагая ничего вра зумительного для его разъяснения. Очевидно одно: Левий Матвей имеет ма ло общего с евангелистом Матфеем, и искать его прототип нужно вроде бы среди персонажей «красного Ершалаима». Но при этом возникает вопрос: как соотнести, например, столь трагически яркое и психологически верное описание «поведения» Левия Матвея во время казни Иешуа с московскими реалиями и ближайшим окружением писателя? Едва ли тут возможно прове сти параллели (не с точки зрения обстоятельств и условий «казни», а с точки зрения обретения столь отважного и преданного соратника и товарища, ка ковым представлен Левий Матвей). Скорее всего, образ Левия Матвея созда вался Булгаковым как образ-мечта, ибо в самые отчаянные дни своей жизни, в январе 1930 г., он писал своему брату: «Я обречен… Защиты и помощи у ме ня нет».
