Наша семья принадлежала к солидному слою, и московские перед вылетом дни удалось провести в особняке на Станкевича, в азербайджанском постпредстве. Странно — мы отбывали, беспаспортные, а удостоились напоследок дармового комфорта. Шлялся по улицам, встретился на прощанье с Кариной, обитавшей в гостинице беженкой, с которой за пару лет до того у меня был скоротечный роман; скрипач в ресторане чередовал «Боже, царя храни» и «Семь сорок», следующим вечером я кормил ее в постпредстве, у мусульман, косившихся на подозрительно вражеский облик, было приятно сделать им гадость. В бухарестском транзитном аэропорту румын посулил двести долларов за золотую цепочку, в страшном сне прежде не ношенную, но провезенную впрок, из страха перед будущей подзаборностью, коммерцию осуществили в уборной, пересчитав, убедился, что вместо двухсот получил девять, даже за эти деньги (а также за дешевую водку, скверные сигареты, за всякую дрянь, потому что расстрел четы дракул не отвратил унижений, протянувшихся из Третьего мира) можно было нанять ораву носильщиков; желтел мамалыжный ноябрь, год неопровержимо кончался.
Если б советская власть устояла, я бы ходил с животом и портфелем, я бы евреем при губернаторе строчил доклады для института восточной словесности. Приставленный молодой аспирант (субтропики, трудное детство, цитрусовая плантация, деньги в конвертах) уважительно прибавлял бы к моему имени муаллим, то бишь «учитель», и таскал мне продукты с базара. Этого не случилось.
писатель, драматург
*1938
Незабываемый 1991-й
На вопрос, как лично я провела 1991 год, могу ответить, что весь этот период у меня прошел в укрывании от органов правосудия, ибо в феврале данного года какой-то что-то совет народных депутатов города Ярославля возбудил против меня уголовное дело. Какого рода это было дело, объясню поздней, кроме того, именно в декабре 1991 года у нас в семье произошло знаменательное событие: мы нашли себе дом во Владимирской губернии, в муромских лесах.
Оба эти дела были взаимно не связаны, как взаимно не связано многое в этом мире, но кое-что связано все-таки.
Объясню понятней: последние месяцы 1990 года в магазинах не было ничего. У нас дома произрастало двое детей, восьми и четырнадцати лет, да у старшего сына тоже было двое девочек, совсем маленьких. Кроме того, наши с мужем мамы и моя тетя, все преклонных лет женщины, имели пенсии самого низшего разряда.
Знаменательным событием начала февраля было то, что мужу удалось достать триста граммов пошехонского сыра. Мы позавтракали, полсыра бережливо не съели, а тут приехал с приветом от знакомых из Анапы человек, который был посажен за стол и незаметно сыр приел целиком. Он не мог удержаться. Он тоже давно не видел таких столичных деликатесов.
Но обратимся к ноябрю 1991 года. Слякотным вечером я ехала во МХАТ на премьеру своего спектакля «Темная комната». Опаздывала. Остановила «Москвич». За рулем сидел Вася. Он едва помещался в салоне своего автомобиля. На руле лежали руки, каждая размером с боксерскую перчатку. На голове у Васи тесно сидела кожаная ушаночка с каракулем тоже размером с боксерскую перчатку. Глаза у Васи были голубые, как незабудки, и такой же, как эти цветочки, величины. Вася смотрел на кисель, льющийся с темного московского неба по лобовому стеклу, на дрожащие огоньки, размазываемые дворниками по этому киселю, и вздыхал:
— А у нас под Муромом... трава по плечи, и не косить ее, а чай заваривать... А у нас под Муромом... в озере рыба так и плещется... мешком черпай... Грибы косой коси... земляника бидонами, черника ведрами... малина корзинами... Там у меня теща живет. А мы в Москве... Жена дура, не люблю, бухтит, вашу дяревню... Сама така городска... бухгалтер... 120 рублей зарабатыват... Ну, дети привыкли к городу... А у нас под Муромом... в лес войдешь — не выйдешь... Грибы косой... (Повтор первого куплета и так далее.)
Вернувшись со спектакля, я позвонила старшему, Кириллу, и рассказала про грибы и ягоды. Через несколько дней в его свободное время мы тронулись в Муром. Адреса я у Васи брать не стала, неудобно так сразу приставать к человеку, и посмотрела по карте, где это под Муромом ближе к Арзамасу есть озеро.
План был такой: посадить картошку, все что можно, и если случится то, чего мы все ждали (а мы ждали ни много ни мало как гражданской войны и голода), то забрать всех и поехать в муромские леса. И там кормить семью картошкой-моркошкой.
Как раз тогда впервые разрешили городским людям безо всяких фиктивных бумажек покупать дома в деревне.
Но я возвращаюсь к январю 1991 года. Все школьные каникулы мы сидели преимущественно около радио. По «Свободе» передавали о Вильнюсе. Вечером 12 января я не вынесла ситуации и опять нарушила свой постоянный зарок — не писать никаких писем в правительство и в редакции.
