В Москве про мои приключения почти никто не знал. Я скрывала свою уголовную сущность.
Одна моя подруга нашла блестящий ход:
— А ты скажи: это вы докажите, что я автор! Чего это я буду вам сознаваться! Вы сами раскопайте! Предъявите улики!
Другой знакомый, автор детективов, предупредил:
— Вы должны быть готовы к обыску. Где ваши черновики?
— Где-то лежат.
— Так уничтожьте! И все!
Я действительно, придя домой, порвала и выкинула все эти свои бумажки с вариантами — от самых ругательных до более приличных.
Может быть, где-нибудь сохранилась магнитофонная запись того собрания — несколько человек, я видела, записывали.
А следователь Колодкин звонил и звонил. Мы совсем перестали подходить. Я опять обратилась к адвокату, теперь уже по телефону.
— А вы поезжайте в Ярославль-то, — как-то нехотя посоветовал он. — А то за вами придут и произведут насильственный привод.
— Привод... как. В Ярославль привод?
— Ну да, в арестантском вагоне. С милицией. Там возиться с вами не будут. Мера пресечения такая, арест. И дадут побольше, — пошутил он.
Но я выбрала тактику неподхождения к телефону. Добровольно ехать в логово врага? Альбрехт бы этого не одобрил. Вообще-то я понимала, что один выход есть: чтобы Горбачёв как-то растворился. Чтобы Советский Союз ликвидировали и партию КПСС тоже. Тогда меня не арестуют.
Тут нужна хорошая революция, думала я. Государственный переворот.
Иного выхода я не видела.
И тут же я переставала об этом думать — и о суме, и о тюрьме, и о том, как дети будут без меня пять лет жить, ну ничего, Боря есть. И что будет с мамой и тетей... Несчастные старухи... Скольких они туда проводили. И тут такой анекдот.
Честно говоря, я как-то стыдилась этой истории.
Попутно развивался еще один сюжет: в Париже должны были показывать гастрольный спектакль по моей пьесе «Чинзано» на русском языке в театре «Аталант» и спектакль на французском языке «Три девушки в голубом» в маленьком театре «95» под Парижем. Пока шли переговоры с Колодкиным, где-то варились моя виза, билеты на самолет, кто-то заказывал номер в отеле...
В день отлета я сидела с детьми. Муж должен был прийти с работы и отвезти меня в аэропорт. В двенадцать утра зазвонил телефон:
— Здравствуйте, — сказал радостный голос. — Это Колодкин говорит. Я в Москве на Ярославском вокзале и сейчас еду к вам.
— А я вас не пущу, — ответила я. Дети насторожились, услышав, как я разговариваю по телефону. Нельзя было их пугать. — Вы же без ордера, — сказала я негромко. Дети не знают, что такое ордер.
— Это вопрос десяти минут, — радостно сказал Колодкин. — Это мне только заехать в прокуратуру. Подождите меня. Я же привез вам статью из газеты, ваше обращение. Заодно и посмотрите.
— Вот и опустите в почтовый ящик, я вам не открою.
Детям я объяснила ситуацию так: какой-то режиссер хочет мне дать какие-то тексты, а я не хочу их читать. Поэтому я сейчас уйду из дома, а вы сидите и дверь не открывайте.
Дети категорически не желали оставаться одни. Федя сказал, что так меня не отпустит, режиссер какой-то, наверно, бешеный. Федя решил, что пойдет меня сопровождать, у Наташи вид был испуганный. Тогда мы вызвали няню Валентину Павловну, которая согласилась прийти пораньше, и я покидала что-то в сумку, дождалась няню, наказала ей дверь не открывать и на звонки не отвечать, а сама в сопровождении Феди выбежала вон из дома. Долго мы сидели в какой-то пельменной на Преображенке, потом зашли к знакомым на соседнюю улицу, я позвонила Боре, и он спустя два часа, как шпион, подъехал на такси к месту встречи, подхватил меня и Федю, и, с трудом пройдя таможенный контроль (выпотрошили всю сумку, у меня с пальцев сняли три серебряных колечка, не внесенных в декларацию, и унесли их на экспертизу, а потом вернули, высокомерно сказав, что это не серебро), я очутилась по ту сторону границы в компании члена делегации, театрального критика Толи, и поздоровалась с ним так:
— Я только что сбежала от следователя! Представляете? Толя инстинктивно отклонился от меня.
Должна сказать, что это был год, когда вся театральная Москва шаталась по заграницам. Тем летом меня пригласили на два фестиваля — в Гренобль и на Сицилию, в Таормину. В Гренобле предстояло исполнение «Изолированного бокса», а в Таормине — «Трех девушек в голубом». Кроме того, осенью в Париже у меня выходила книга «Бессмертная любовь» и должны были играться в двух театрах спектакли на французском языке: «Чинзано» и «Брачная ночь». Русские были на гребне моды. В Германии у меня готовилась к печати книга «Время ночь». Туда я тоже должна была ехать.
А куда девать детей? Это же июль, макушка лета. Боря работает. Я отказалась.
Тогда милая женщина, руководительница Гренобльского фестиваля, графиня Николь сказала:
— А если мы пригласим и детей, вы приедете?
Это было бы чудо! Как в старые времена, как мои образованные предки делывали, семья садится в поезд и едет в Париж, а спустя месяц к ней присоединяется отец семейства, и все вместе едут в Берлин.
