— То, что вы лично были молоды и счастливы, совершенно не означает, что время было объективно счастливое время. Вот потому я и не люблю личные вопросы: конечно, это было счастливое время; скажу, что это было мегасчастливое время для меня. Оглядываешься назад: я жила у станции метро «Домодедовская» и только теперь понимаю, как моя мамочка с ума сходила и ждала, чтобы я ей звонила каждый вечер. Точнее, онá мне звонила, чтобы убедиться, что я дошла домой безопасно. Один раз я заходила домой, в подъезд, а оттуда труп выносили. В другой раз меня в лифте встретил какой-то такой качающийся, маленького роста чахлый субъект, — видимо, под наркотиками, — но мне не пришло в голову, что он представляет какую-то опасность для меня, я его отодвинула и дальше пошла. Мне почему-то всегда казалось, что я, во-первых, какая-то очень высокая и могучая девушка и бояться мне некого, а во-вторых, мне никогда не казалось вероятным, что меня кто-то будет преднамеренно обижать.
Я ехала на поезде, следующем за тем, который взорвали на станции метро «Автозаводская» в 2004 году. Я села в первый вагон (ехала утром к девяти на работу в Думу). В предыдущем поезде три первых вагона погибли. Наш поезд остановили, по счастью, на перегоне на поверхности земли — там, где сейчас станция «Технопарк». Уже у всех были мобильные, и быстро стало понятно, что что-то произошло. Как вы понимаете, в утренний час пик поезда ходят с интервалом сорок секунд. Я каждый раз прохожу на «Автозаводской», вижу эту доску с именами погибших и поневоле думаю: «Здесь могла бы быть и я под моей девичьей фамилией». Два часа мы простояли, потом поезд поехал назад, вернулся на предыдущую станцию, двери открыли; станция была окаймлена двумя шеренгами ОМОНовцев, они стояли вдоль двух стен. Помню, это была пятница. Я вышла на воздух и поймала машину. Помню, что этот несчастный мужик на машине меня спросил: «Сколько?» «Какие деньги, — надменно ответила я, — я из метро». И он, видимо, понял, хотя теперь уже я сама не понимаю задним числом, что имела в виду. Я уехала обратно, приехала на свою «Домодедовскую», села в автобус и уехала в Тулу, потому что подумала: «Все равно пятница, на работу я не пойду, поеду-ка я лучше к родителям». Потом еще помню, что неделю, договорившись со своим начальством, ездила не к девяти, а к десяти: мне было как-то не по себе заходить в метро в это время. Про посттравматический синдром мы тогда не слыхивали, и мне казалось, что это меня смущает толпа и давка — до этого все годы не смущала почему-то. Неделю я так проездила, потом думаю: «Что я, психопат, что ли? Поеду к девяти, все трудящиеся на работу к девяти ездят». Я поехала, и в этот день у меня в первый и последний раз в жизни украли кошелек из сумки. И я подумала, что это какое-то подношение подземным богам, что они меня тогда не забрали. Помню, что я жалела, потому что у меня там лежала бумажка, на которой я записывала книжки, которые надо бы купить. Надеюсь, этот список принес вору много пользы. Вот это моя история про максимальную лихость из 1990-х — ранних 2000-х.
— Две тысячи четвертый. В смысле терактов год чрезвычайно богатый. А вот в 1993-м году папа завел собаку, добермана, потому что он думал, что нужно какое-то серьезное животное, которое квартиру будет охранять. И это оказалось действительно серьезное животное, я все отрочество с ней гуляла. Так что было это ощущение высоких рисков, но дети ничего же этого не понимают, дети ничего не осознают. И молодые люди, наверное, тоже не осознают, потому что, когда ты ребенок и живешь в семье, за все отвечают родители, и ты не тревожишься, если родители не транслируют тревогу. Я думаю, какие-нибудь дети, которых родители везли в эвакуацию, тоже думали: «Ну, вот так мы теперь живем. Даже здорово, весело, едем куда-то». А когда ты молодой и живешь сам, то ты в таком восторге от всего происходящего: ты-то, понятно, бессмертный, неуязвимый, с тобой ничего не может никогда случиться, все плохое случается с кем-то другим.
журналист, писатель
*1973
«Никто не думал о человеческом достоинстве»
Написать сегодня «единый учебник», краткий курс истории 1990-х, попросту невозможно. Невозможно себе представить, что собирается некая группа ученых и составляет из этого материала более-менее единый нарратив. У нас есть эпохи, когда таких цельных историй оказывается две, — например, история Гражданской войны, которую можно написать и с точки зрения красных, и с точки зрения белых. Или история сталинского террора — она разная в зависимости от того, сажаешь ты или сажают тебя. А 1990-е — это очень странное время, когда таких позиций, например, триста. Или три тысячи. Невообразимое количество.
