— И да, и нет. Потому что в моей частной внутренней жизни это, конечно, первая книжка, полный поворот кругом, и нет ничего важней. Но она ведь не из ниоткуда возникла. Я начала ее писать — и я помню, как это было — 2 сентября 1991 года, спустя две недели после упомянутых вами событий.
— Думаю, да — началась ведь новая жизнь, какие-то двери открылись. В августе мы с моим, как это нынче называется, бойфрендом были на каникулах в Прибалтике, в Латвии, в маленькой рыбачьей деревушке на самом краю света, почти у границы. Она была тихая, полупустая: несколько московских людей там снимали домики или какие-то углы на лето. И мы там жили в таком низком сарайчике, ходили по дюнам, сидели на морском берегу... Пока в какой-то момент прямо над нами не возник военный вертолет, он так низко летел, что земля ходуном ходила, и все это выглядело странновато, не по-мирному... Мы вернулись домой и узнали, что вот — путч. Тут произошло невероятное единение дачников с хозяевами: мы все слушали какое-то надтреснутое радио, все пытались дозвониться до Москвы, где были родители, друзья, родственники, но связи не было. Мобильных телефонов тогда еще не было, и все сходили с ума, пытаясь понять, что происходит на большой земле. В Москве мои родители ходили к Белому дому с какими-то пирожками, а мы сидели отгороженные от всего, запертые на этом краю света, на дальнем краю огромной еще страны. А на третий день утром прибежала дачная хозяйка, которая не очень говорила по-русски, с криком: «Она ушла в аэропорт».
— Она — это путчисты, которые убегали, если я правильно помню.
— Немножко. Сейчас кажется, что не очень. Нам было непонятно. Непонятно, необычно, немножко щекотно, местами жутковато. Но какой-то анестетик тоже в этом ощущении был, потому что ты не понимаешь, что происходит, и сидишь в относительном уюте, пока творятся большие вещи. Такое пандемическое, на самом деле, немножко ощущение, очень знакомое сегодня: когда не понимаешь, где у ситуации вход и выход, но ты внутри.
— В моей семье, в нашем социальном срезе, отношение к Горбачёву было тогда довольно единодушное: мы к тому моменту его очень не любили и живо помнили, как он орал на Сахарова и требовал, чтобы тот сошел с трибуны. И уже к тому времени все симпатии были на стороне Ельцина. То есть Горбачёва было жалко: вот человек оказался в немыслимой и страшной ситуации. Но страшно было не за него, а за тех, кто у Белого дома, а потом все очень быстро разрешилось и, казалось, разрешилось к лучшему. То есть вот эти три дня, потом «она ушла в аэропорт» — и дальше полная окончательная победа добра. И вот уже Горбачёва и нет никакого, а есть только Ельцин, и мы как-то все считаем, что это правильно.
