— В 1993-м — нет. Вот тогда я была в Москве, и мне было очень страшно. Это я очень хорошо помню: я шла по Калининскому проспекту от книжного магазина к Садовому и не узнавала города. Был вечер, по тротуару валила толпа, не прохожие, а именно толпа — заострившаяся, сосредоточенная, знающая свое направление. Вот они куда-то туда, к Белому дому... По земле летели какие-то бумаги, обрывки, помню (или это аберрация памяти?) костры на улице, как в революцию. Помню страх и какое-то полное непонимание: все как будто накренилось. И дальше мы с родителями сидели у телевизора, при двух включенных радиоприемниках, и слушали про штурм телецентра в Останкино: дом, где мы жили, был как раз по дороге туда. Помню, как Гайдар по телевизору призывал всех, кто может, немедленно идти к Моссовету. К толпам и штурмующим — нет, я не испытывала симпатии, один только страх и непонимание.
— Именно, не было ни хода правильного, ни выхода. Я до сих пор не знаю, возможен ли был другой исход.
А на следующий день, утром, мы с другом вышли на улицу и пошли в парк Сокольники. Это был воскресный день, или казалось, что он воскресный. Это было близко: железную дорогу пересечь — и начинался лес, за ним парк. И вдруг мы как будто оказались в другом времени, в 1970-х или в начале 1980-х. Там знать не хотели ни о толпах на улице, ни о том, как сейчас стреляют по живым людям в нескольких километрах отсюда. Работал маленький луна-парк, крутилось колесо обозрения, работал ветхий тир с фигурками, по которым надо стрелять. Там была оперная певица, стреляешь — и у нее зажигаются глаза люминесцентным театральным светом, и она поет оглушительную арию. Была маленькая голубая Земля, и если попадаешь по мишени, то вокруг нее начинает летать совсем уж крошечный спутник. Был какой-то театрик, который переливался розовым и голубым. И по всему этому нужно было стрелять из каких-то древних винтовок; дети и взрослые стояли вокруг и смотрели. И все это время, под треск выстрелов, издалека доносились пушечные залпы, которые весь этот маленький мирок сотрясали: это стреляли по Белому дому. В двух шагах, в паре остановок метро. А колесо обозрения продолжало крутиться, и из всех репродукторов лилась, так сказать, лирическая музыка тех самых 1970–1980-х годов: «Арлекино», «Еще идут старинные часы», «В юном месяце апреле в старом парке тает снег».
Был солнечный день, теплый-теплый ранний октябрь, весь парк в целующихся парочках, никакого внимания не обращавших на пушечные залпы, в шашлычном дыму. И это был такой маленький раёк неведения и равнодушия к тому, что происходило: «равнодушная природа» и человек как ее верный союзник в этом вопросе. Было безмерно страшно, безмерно жалко всех. Я вообще не очень понимаю, как в истории кому-то удается уверенно занимать чью-то сторону. Я из тех, кто никогда толком не знает, как было бы правильно, потому что для меня всегда слишком очень очевидна правда всех участников.
— Взрывы домов, да. И арест Ходорковского, тут уж совсем все было понятно. И Беслан. Здесь какой-то странный возникает беспорядок у меня в голове, как будто это все произошло одновременно, подряд, не за несколько лет, а в несколько недель.
