От нее пахло дорогими духами. Запах был не резкий, почти неуловимый, но Алексею показалось, что он попал в мягкое ароматное облако. Ее длинные шелковистые волосы щекотали ему щеку. Он напряженно выпрямился, боясь коснуться ее, и отвел руку, даже не почувствовав вкуса вина. Марико, выпив, разбила свою рюмку об пол и звонко чмокнула его в губы.
— Ай да молодец, дивчина! — восхитился Влахов, взяв яблоко из черной деревянной вазы с китайскими драконами по бокам. — Вот это — по-нашему! Аж завидки берут. Пари держу, что Ларионов еще ни с кем не целовался!
— О таких вещах не говорят, — важно сказал Алексей и, ужаснувшись собственной глупости, залился краской.
— Ска-жи-те пожалуйста! — протянул Петя с полным ртом. — Какие мы дюже нравственные.
— Хватит дурачиться, — сказала Оля. — Марико, убери бутылку. Не праздник же все-таки.
— Действительно, — вздохнула Марико. — Все кислые до невозможности…
— А ты — красивая, — бесцеремонно разглядывая ее, изрек Петя. — Только мажешься чересчур.
— Не твое дело, — беззлобно отвечала она, заглянув в зеркало. — Я иначе не могу. Когда у меня глаза не накрашены, я чувствую себя голой… Петр, не смей открывать рта: непременно нахамишь, я тебя знаю…
— Молчу, как рыба об лед!
— Мать разрешает? — тихонько спросила Рита.
— Мы с ней ладим. Вот, Алеша, твой случай: старики идут в ногу с молодыми…
Алексей посмотрел на нее с удивлением.
— А зачем ирония?
— Так. Ни зачем.
— Ты — или большой притвора, или… слепой идеалист, — с досадой сказала Оля, обращаясь к Алексею. — Раз уж мы вернулись к этой теме… Возьми хотя бы учителей. Даже с самыми лучшими из них наши взаимоотношения не так безмятежны, как может показаться…
— Одна немка чего стоит, — буркнул Влахов. — Улыбающаяся стерва! Худючая — аж звенит!
— Они и не должны быть безмятежными, — убежденно ответил Алексей, оставив без внимания реплику Пети. — Просто нужно уважать друг друга. Больше знать — нам о них, им о нас. Тогда не будет многих недоразумений и недомолвок. Там, где я раньше учился, был биолог — робкий, тихий человек. Половину лица у него закрывал шрам — такое белое, никогда не загорающее пятно. Он хромал, и мы его называли «Рупь пять». На уроках творилось черт знает что, шум, гам. А потом отец мне рассказал, что биолог — удивительный, даже талантливый человек, с отличием кончил МГУ, написал какую-то серьезную работу… А шрам и нога — спас ребенка на пожаре… Вот и знай. А мы ему на шею садились…
— Почему я должна узнавать? — вмешалась Марико. — Я психологию и методику не изучала. Пусть меня сначала узнают.
— Удобная позиция, — проговорил Алексей. — Моя персона важней всего, извольте к ней приспосабливаться…
— Может быть, в том, что ты говоришь, и есть доля правды, — задумчиво сказала Оля. — Но что мы можем знать о других людях, когда и в себе-то не умеем разобраться как следует.
— А чем тебе, Оля, не нравится, например, Сафар Бекиевич? Разве плохой учитель? Разве плохой человек? — спросила Рита.
— Я о нем не говорю. Побольше бы таких, но…
— Что «но»?
— Он весь в своей физике. За ее пределами он тоже ничего не видит.
— Ну, развели филозофию! — рассердился Петя. — Довольно, не хочу больше слушать. И запомните: есть два полюса — «они» и «мы». Это Ларионов правильно сказал. Они — сами по себе, мы — сами. Но мы от них зависим, а раз так, «на чьей арбе сидишь, того и песню пой»!
— А если мне медведь на ухо наступил? Если — безголосая? — насмешливо спросила Марико.
— Пой в уме. Про себя.
— Едва ли вы сегодня до чего-нибудь договоритесь, — зевнув, сказал молчавший до сих пор Виталий. — Нашли, в самом деле, о чем…
— У Ларионова отец — учитель, вот он и старается, — усмехнулся Влахов. — Посмотрим еще, что он за человек. Пока вроде бы мягко стелет…
— Перестань, — одернула его Оля. — Моя мать — тоже учительница. Что из того? И о присутствующих не говорят.
— Их здесь нет, ни того, ни другого, — продолжал было он, но, встретив Олин взгляд, замолчал.
— Может, телевизор включить? — чтобы переменить разговор, предложила Марико.
— Сегодня ничего нет, — сказала Рита. — Завтра — «Четыре танкиста и собака». Четвертая серия.
— В Тбилиси переименовали, — подхватил Петя: — «Три поляка, грузин и собака».
— Звучит, — равнодушно заметила Марико.
Виталий захохотал. Оля нахмурилась.
— Когда рассказывают действительно что-нибудь остроумное, ты или молчишь, или переспрашиваешь. А над глупостями ржешь так, что стены дрожат.
— Чего ты? — перестал он смеяться. — Какая муха тебя укусила?
— «Милый мой по Волге плавал, телеграфный столб сломал…» — фальшивя, запел Влахов. — Полный разлад и духовное непонимание. Пошли-ка лучше, братцы, домой! У меня уже мозги набекрень от ваших умных разговоров.
— Да, пора, — встала Рита.
В передней раздался звонок.
— Атас! — прошептал Петя.
— Это — мама, — успокоила его Марико и пошла открывать.
Петя недоверчиво покачал головой.
Из коридора донесся приглушенный разговор, и в комнату вошла Ираида Ильинична. За ней — несколько смущенная Марико.
Макунина-старшая подозрительно оглядела всю компанию.
— Здравствуйте, молодые люди. Чем вы тут занимаетесь?
