Олю приятно поразили чистота и порядок в здании. Мягкие удобные кресла в вестибюле, темный зеленоватый тон стен и панелей, длинные витые нити аспарагуса и традесканции, — ими были заплетены окна и лестница на второй этаж, — белые халаты сотрудников. А в самом бассейне — голубая вода с легким запахом хлорки, разноцветные люминесцентные лампы, отраженные на поверхности множеством переливающихся огней.
Обстановка действовала на нее успокаивающе. А ей нужно было успокоиться, потому что она уже сама не знала, правильно ли поступила, явившись сюда. Они ведь едва знакомы.
Стоя в душевой под сильным горячим дождем и потом в бассейне во время разминки, которую проводил с ними Герман, она никак не могла избавиться от досадной нервной дрожи, пронизывающей ее всю, с головы до ног, хотя никаких видимых причин для волнения не было.
Сченснович, великолепно сложенный, высокий, длинноногий, был теперь в майке и коротеньких серых шортах. Показывая упражнение, он делал это с такой непринужденностью, что несколько неповоротливых толстяков, попавших в одну группу с Олей, переглядываясь, качали головами и шумно сопели, вытирая ладонями выступившую на лбу испарину.
— Все! Спасибо! — крикнул он наконец. — Как самочувствие?
— Нормальное… лучше не надо… — вразнобой ответили ему.
Махнув рукой, он дал знать, что можно в воду, и подошел к Оле.
— Ну, что же? Прошу паньство до купаньства!
Он смотрел на нее и говорил так, как будто они стояли где-нибудь на улице, вполне одетыми. Ни разу за весь этот первый вечер и в другие дни она не поймала на себе того неприятного раздевающего взгляда, каким большинство мужчин смотрят на молодых женщин. И она сразу почувствовала себя свободнее.
— Я ведь уже свое отработал, — сказал Герман, входя за ней в воду. — Приятеля заменил. Мальчишки мои отплавали…
— Вы любите свою работу?
— Как вам сказать? Она не хуже всякой другой.
В воде, объясняя, как плыть кролем, он не пытался ее поддержать, прикоснуться к ней. Вел себя просто, как давнишний знакомый. Под конец она совсем осмелела и даже весело рассмеялась, чуть не наглотавшись воды, когда увидела, как два пузана, стоявшие возле вышки, напыжились и подтянули животы, давая дорогу женщине.
— Чему вы смеетесь?
Она молча показала ему глазами.
— Природа, — улыбнулся он. — При появлении особы другого пола любая птаха чистит перышки…
— И вы — тоже? — вырвалось у нее.
Он стал с нею рядом на неширокий выступ, протянувшийся под водой вдоль стенки бассейна, и, не раздумывая, ответил:
— Конечно. Может быть, не так заметно, не так примитивно. Это не подконтрольно сознанию. Павлин распускает хвост, олень трубит и гарцует, кот выгибает спину дугой, человек… человек — создание хитрое, но тут ему редко удается придумать что-нибудь новенькое… Возле хорошенькой девушки каждому хотелось бы казаться сильнее и умнее, чем он есть в действительности. Так что не осуждайте бедных дистрофиков…
Оля покраснела и поплыла, с наслаждением окуная загоревшееся лицо в прохладную воду. Герман остался у стенки, наблюдая за ней.
…Домой шли из Долинска пешком. Было уже темно. Под ногами шуршали опавшие листья. Сченснович много говорил, рассказывал разные разности.
— В сущности, я неудачник, — сказал он, отвечая на какой-то ее вопрос. — Института не кончил: сам ушел. Может, по глупости. Мотался. С детства хотелось всего по полной тарелке, да не вышло: немного рисую, немного спорта… Пробовал писать — самому показалось вымученно и негодно. — Помолчав, он вдруг сказал: — Расслабьтесь, Оля. Не надо так злоупотреблять своими тормозными ресурсами. Вы — как до отказа закрученная пружинка. И давайте все сразу поставим на свои места: мне от вас ничего не нужно и не стоит меня бояться.
Она хотела вспылить, но вместо этого согласно кивнула. В который раз, находясь рядом с ним, она поступала вопреки первому побуждению.
— Хорошо. Я попытаюсь. Но страх тут ни при чем. Я не знаю…
Они вышли на старую липовую аллею. Сейчас здесь было сумрачно и таинственно. В рассеянном свете фонарей, горевших внизу на дороге, спускающейся к озеру, кряжистые, тяжелые стволы лип, фантастически искривленные, многорукие, исполосовали все вокруг беспорядочно сплетенными тенями.
«Там, внизу, мы с ним познакомились», — подумала Оля и удивилась: мысль эта как будто относилась вовсе не к ней, а к кому-то другому.
— Значит, вы взволнованы маленьким отступлением от стереотипа, — сказал Сченснович.
— От какого?
— Каждый из нас привыкает к определенному порядку вещей. В вашей жизни это — школа, уроки, дом, ваши близкие и друзья… Ровесники. И вдруг — несколько скоропалительное знакомство с таким стариком, как я, купанье при ярком свете и эта прогулка в темноте!
— Пожалуйста, не препарируйте меня, — попросила она полушутя-полусерьезно. — Я знаю, вы умеете. Когда вы начинаете говорить так, я чувствую себя бабочкой, наколотой на булавку.
— Простите, бога ради. Дурная привычка. Вечно копаюсь в самом себе. Иногда не замечаю, как нарушаю чужую границу…
— И не рисуйтесь, — храбро сказала она. — Сколько вам лет?
— Двадцать три.
— Ну вот. Зачем же вы называете себя стариком?
