— Разговоры разговариваем, — развязно ответил Влахов. — Проклятые вопросы, Ираида Ильинична. А что — нельзя?
— Можно. Почему же. Но завтра — рабочий день. А как с уроками? У Оли, например, я знаю, еще далеко не все приготовлено…
— И у меня далеко. Даже еще дальше, — печально сказал Влахов.
«Неужели она не видит, что он над ней издевается?..» — подумала Оля и, вспыхнув, взяла мать под руку.
— Пойдем, мама.
— Мне тоже пора, — заторопился и Алексей.
— Ну вот, — шепнула Марико Виталию, когда все потянулись в прихожую, — пропал вечерок…
Две недели промелькнули, как один день. Вокруг Оли Макуниной как будто ничего не изменилось: те же люди, предметы, события. Но теперь они приобретали для нее иной внутренний смысл, иную окраску. Будто старый, давным-давно надоевший черно-белый фильм превращался на ее глазах в цветной и стереофонический, живо отзываясь на ту слышную ей одной мажорную музыку, которая звучала у нее внутри.
Раньше она никогда не испытывала такого безразличия к тяготившей ее в последние месяцы домашней серости и скуке, к мелочным придиркам и нотациям матери, к брюзжанию тетки. Все нынче казалось ей временным и пустяшным: главное было не здесь, не в привычной для нее жизни, а где-то впереди — завтра, послезавтра, может, еще дальше, неважно когда, потому что само ожидание делало ее другой — сильной и неуязвимой.
Это было так ново, неожиданно и прекрасно, что немного пугало ее. Но она не пыталась противиться необъяснимому ощущению легкости и свободы, которое постепенно все сильнее овладевало ею. Да и зачем? Разве по собственной воле можно разрушить такое?..
Нет, конечно, она не влюбилась. Пошлое, обывательское объяснение. Не в этом дело.
…Мать и тетка уже спали: в комнатах темно. Оля лежала без сна на балконе в стареньком спальном мешке, купленном еще покойным Иваном Петровичем: он брал его с собой на рыбалку.
Лунная сентябрьская ночь. Холодно, ветрено, как обычно, когда горы не затянуты тучами. Она набросила на голову капюшон и подумала, что ночует здесь, пожалуй, последний раз в этом году: уже сегодня мать согласилась со скрипом.
В доме тихо, кругом тоже — оловянная сонная тишина. Изредка взревет на повороте автобус, зашаркают по асфальту шаги запоздалых прохожих.
Спать не хотелось. Оля перевернулась на живот, положила подбородок на руки и сквозь прутья решетки стала смотреть на улицу.
Вдали, за темным силуэтом недостроенного дома, терялись в неверном сумраке горы, похожие сейчас на неподвижное стадо причудливых исполинских животных, которые опустили головы книзу и заслонили долину горбатыми спинами. Ближе, у самых предгорий, укрытых посеребренным луною лесом, — непогасшие огоньки курортного Долинска, левее — обе Кизиловки, Малая и Большая, — как два недремлющих стража, возвышающихся над городским парком. Посередине, как раз на уровне невидимой ночью канатной дороги, поднимающейся на гребень горы, торчат ферменные металлические столбы стадиона, на которых по праздникам и во время игр вспыхивают юпитеры.
Улица застроена с одной стороны, там, где стоит их дом. За дорогой большой ореховый сад покачивает отяжелевшими ветками, шелестит порыжелой листвой. При свете луны она кажется фиолетовой. Самое время орехам: и днем, и по вечерам мальчишки сбивают их палками и камнями, а сторож, добродушный кабардинец в войлочной шляпе, объезжает сад на сытой каурой лошади, беззлобно ругается и палит для острастки в воздух из своей берданки. Мальчишек словно сдувает ветром: как напуганные воробьи, они разлетаются во все стороны, чтобы через несколько минут появиться снова в другом конце сада. Руки и губы у них коричневые, а карманы оттопыриваются от орехов.
Фонари почти везде потухли. Тускло светится желтая лампа на полевом вагончике, стоящем возле строящегося памятника. Памятник будет необычный: его сваривают на арматуре из листового железа. Все разворочено. Доски, груды песку, бетонные плиты.
Макунины, как и другие обитатели дома, живут здесь всего третий месяц, но Оля успела привыкнуть и к широкому простору улицы, у которой только одна сторона, и к ореховому саду, к его старым разлапым деревьям, посаженным ровными рядами, задумчивым и тихим в безветрие и монотонно шумящим листьями, когда с гор задувает прохладой…
А может быть, все-таки влюбилась?.. Глупости. Просто она еще не встречала таких интересных людей…
Это ее маленькая тайна. У каждого должна быть…
Мать бы ни за что не позволила. В ее отсутствие Оля достала купальник, подклеила липким пластырем сломанные полиэтиленовые чашечки от бюстгальтера, зашила надорванное плечико и, сказав Марии Ильиничне, что идет к Рите решать задачи, поехала в бассейн.
Герман встретил ее у входа. На нем была та же «олимпийка», в которой она видела его на озере, на ногах — ботасы, белые с красным.
— Ну вот и молодцом, что приехали. Сами убедитесь, какое это удовольствие, — сказал он, не обращая внимания на ее смущение. — Пойдемте, я покажу вам, куда и как.
