Трясущимися руками открыла дверь. Постояла на пороге, не решаясь пересечь двор, тупо вслушиваясь в тишину. Ладони потели, и я вытирала их о штаны поочередно, перекладывая из руки в руку карандаш с ручкой.
Обругав себя, направилась к дивану, на котором оставила дневник. Что за чушь? Почему вдруг запаниковала? Я — современная девушка, не верящая в сказки, и вдруг испугалась слов старой женщины?
Дневник лежал там же, где я его оставила.
«Вот дура-то!» — Выдохнув, села рядом.
Настроение писать прошло.
Решительно взяла в руки дневник, завязала ленточки бантом и сунула под диванную подушку.
От резкого телефонного звонка подскочила на метр.
Звонил папа.
— Как ты там? — голос у него был усталый.
— Нормально. Утром приходил Санджай, возил на завтрак в индийское кафе. Пап, а ты скоро вернешься?
— Дней через десять. Что-то случилось? Мне стоит начать волноваться?
— Нет, пап. Я взрослая девочка. Люблю тебя.
— И я. Целую.
— Пока.
Я положила трубку, но через минуту телефон опять зазвонил, заставив вздрогнуть.
— Ильсия, у тебя точно все хорошо? — Это опять был папа.
— Точно. Я устала что-то. Не тревожься. Пойду, посплю, и все пройдет.
— Ты не заболела?
— Нет. Я вчера в кино снималась на набережной Индраяни.
— Ильсия. Что там у вас происходит?
— Все хорошо, папа.
Я положила трубку и, не раздеваясь, залезла в постель. Накрылась с головой и закрыла глаза. До слез хотелось домой, к маме.
«Акклиматизация что ли?» — мелькнуло в голове, прежде чем я погрузилась в тяжелый сон.
— Сия! Сия!
Нет, мне точно не дадут умереть.
Сдернула с головы простыню. И опять натянула по глаза. У кровати стоял Санджай.
— Что ты здесь делаешь?
— Почему у тебя дверь открыта?
— Забыла закрыть. Я ходила к бабушке Анилы. Ты не ответил, что ты здесь делаешь?
— Маста Ирек позвонил и попросил проведать тебя.
— Папа напрасно тебя потревожил. — В полумраке комнаты (на улице опять начался дождь) я разглядела, что Санджай переоделся. В джинсах он выглядел не менее мужественно. — Извини. У тебя, наверное, свои дела были.
— Я обещал маста Иреку присмотреть за тобой. Сейчас нет ничего важнее тебя.
У меня загорелись щеки.
Я как-то странно чувствовала себя. Поднеся руку ко лбу, поняла, что у меня жар.
Санджай заметил этот жест. Подойдя ближе, он наклонился и поцеловал меня в лоб.
— Что ты делаешь? — не сразу спросила я, пораженная его поступком.
— Ты горячая, — ответил он. — Я сейчас вернусь. И не смотри на меня так, словно я предложил тебе руку и сердце. Еще в Питере меня научили таким способом мерить температуру.
— Как ее звали? — Я заставила его обернуться.
— Кого?
— Учительницу. Только женщина могла научить целовать лоб, чтобы понять, есть температура или нет.
Он не ответил. Его быстрые шаги сотрясали ажурную лестницу. Через некоторое время взревел двигатель «Махиндры».
— Доктор, ее точно не нужно положить в госпиталь?
— Нет. День-два — и все пройдет. Больше питья.
Опять шум двигателя, а я погрузилась в тревожный сон. Мне снился Санджай, тянущий ко мне руки. Сначала думала, что хочет обнять, и с радостью кинулась к нему навстречу, а он сомкнул пальцы на шее и принялся душить.
— Пей.
Что-то горькое заставило поморщиться.
— Что со мной?
— Вирус. Ты зря ходила на набережную Аланди Гат. Там водятся комары, а они переносчики болезней.
— Папа знает?
— Да. Но приехать пока не может. Я успокоил его, что ты в надежных руках. А потом, уже поздно что-либо менять.
— Почему поздно? — испугалась я, плохо соображая.
— Твоей репутации конец. Я ночевал у тебя.
— Когда это ты успел? — Я разглядела щетину на его щеках.
— Прошедшей ночью. Ты горела, и я остался, никому не доверяя тебя.
Я повернула голову, потянувшись за стаканом с водой, но Санджай опередил меня. Рядом с кроватью стоял штатив с капельницей.
— Ничего себе!
— Я не позволил им увезти тебя в инфекционную больницу. Хотел положить в военный госпиталь, но меня успокоили.
— Значит, репутации конец? — повторила то, что волновало больше всего.
— Не смейся. У нас, стоит парню подержать девушку за руку, как их тут же объявят женихом и невестой, а тут мужчина второй день живет в доме незамужней женщины. Анила приходила. Спрашивала, выходишь ли ты замуж.
— Что ты ответил?
— Сказал, если выживешь. А она убежала вся в слезах.
— Шайтан…
— Прости. Я потом попытаюсь объяснить, но, боюсь, меня не поймут. Здесь не Европа. Надеюсь, мы справимся. Ты уедешь домой, а я в крайнем случае переведусь в другую часть.
— Я не об этом переживаю. И знаю, почему заплакала Анила. Она думает, что я скоро погибну.
— Сия, доктор заверил меня…
— Нет, Санджай, по ее разумению, я не от болезни должна умереть, а от проклятия виллы Сунила Кханны.
Санджай встал и опять поцеловал мой лоб.
— Вроде не горячая.
— И не сумасшедшая. Я сейчас расскажу тебе все с самого начала, а ты сам решай — смеяться или плакать.
Я рассказала и о трех желаниях, и о трех невестах, и о разговоре с бабушкой Анилы. Единственное, что утаила — содержание последнего предложения, на котором ручка отказалась писать.
Я ожидала, что Санджай скептически улыбнется и посмотрит на меня, как на глупую гусыню, поддавшуюся панике. Но он был внимателен и серьезен.
