Я подняла брови, по всем канонам индийского танца выражая любопытство.
— Вам сколько лет? — покосился на меня Санджай.
— Скоро двадцать.
— Когда будет двадцать один, тогда и поговорим о медитациях в Центре Ошо.
— В России совершеннолетие наступает в восемнадцать, и я уже держала в руках «Камасутру», — выпалила я.
— Пробовали?
Краска залила мое лицо. Полуопущенный взгляд выразил смущение. Я хорошая ученица и многое запомнила из уроков Анилы.
Немного помолчав, я гордо подняла голову. Чего это я смущаюсь? Да, я ни разу не была с мужчиной, но любопытство — одна из особенностей слабого пола. И потом, разве «Камасутру» не написал монах, ни разу не познавший женщину и испробовавший все сто поз со статуями?
— Санджай, вам сколько лет?
— Двадцать четыре, — ответил мой спутник. Брови на его лице ожили.
Ага, любопытно?
— Вот когда вам будет двадцать пять, я поделюсь с вами впечатлениями о «Камасутре».
Санджай громко рассмеялся.
— Что? — насторожилась я.
— На следующей неделе встречаемся. Мне как раз исполнится двадцать пять.
— Шайтан! Но раз уж мы так быстро перешли к вопросам секса, предлагаю друг к другу обращаться на «ты».
— Согласен.
Сразу чувствуется, что Санджай учился в Питере, с другими индусами такая вольность наверняка не прошла бы. Высадили бы прямо на дороге.
Остальную часть пути Санджай нет-нет да и косился на меня и хмыкал. Я же отвернулась в другую сторону, делая вид, что любуюсь природой.
В кафе с непроизносимым названием нам подали завтрак на огромном медном подносе с множеством чашечек. В центре стояло блюдо с ярко желтым рисом — единственное из еды, что я хорошо знала.
— Будем есть руками, — предупредил Санджай. Конечно, после дороги мы их помыли, но я никак не думала, что мне не дадут вилку.
— Дотрагиваясь до пищи руками, — продолжил мой сотрапезник, — мы, помимо обоняния, зрения и вкуса, включаем осязание. Чем больше чувствуем, тем богаче вкус пищи. И не удивляйся, если тебе кто-нибудь предложит съесть из его рук. Это знак уважения.
— Пожалуйста, только не делай этого, — взмолилась я, когда Санджай зачерпнул соус кусочком хрустящего плоского хлеба доса.
Мужчина улыбнулся.
Губы у него тоже были замечательные. Достаточно крупные, но четко очерченные. И я получала чувственное удовольствие, наблюдая за тем, как он ест. Что говорить, от его взгляда я млела не меньше.
— Ешь, — напомнил мне Санджай, и я опять смутилась, застуканная на прямом разглядывании. — Возьми идли. Это сладкий пирожок.
«Вот это я точно могу брать руками», — обрадовалась я, макнув белое пушистое тесто в соус. Приготовленные на пару рисовые пирожки я уже пробовала в Китае.
Назад мы ехали другой дорогой. Часть пути проходила вдоль канала. На его берегу ютились строения, которые трудно было назвать хижинами. Чумазые дети, копошащиеся в мусоре, выброшенном глинистыми водами на берег, вызывали удручающее чувство.
— Это джати. Неприкасаемые. — Санджай коротко взглянул на меня. — Сейчас их называют далиты или притесненные. Но слова сути не меняют.
— Пятая каста?
— Они вне системы варн. К джати относятся забойщики скота, кожевенники, прачки и … иностранцы, — вдруг добавил Санджай.
Я вздрогнула, и бабочки в животе прекратили свой полет.
— Ты из касты воинов?
— Да, я кшатрий. Как мой отец, дед и прадед.
— И ты не можешь жениться на той, у кого каста ниже? Я отказываюсь в это верить. На дворе двадцать первый век!
— Если ты возьмешь в руки «Hindustan Times», то найдешь объявление, звучащее примерно так: «Высокий молодой человек двадцати восьми лет, юрист, из хорошей семьи кшатриев, ищет образованную девушку двадцати пяти лет для создания семьи. Каста значения не имеет». Это традиционная приписка в конце, но объявления расположены согласно кастам.
— А как же любовь?
— Если она по правилам. Семья отвернется от сына, если он возьмет в жены девушку из низшей касты, и лишь рождение внуков может их примирить. Но не факт, что это случится. Я знаю одну семью, где спустя двадцать лет стороны так и не примирились. Брак — это не результат желания, а обязательство, принимаемое на себя перед семьей. У нас практически нет разводов, поэтому важно правильно выбрать семью. Женщина, оставшаяся одна, редко когда сможет выйти замуж повторно. Ее просто не возьмут. Приданое собирается ее семьей лишь раз, а без него она никому не нужна. Участь вдовы, выгнанной из общины, не менее печальна — бритая голова и дом вдов.
— Но это же ужасно!
— Ужасен обычай сати, когда вдова должна броситься в погребальный костер к мужу. А так хоть остается жива, пусть и с бритой головой.
— Как все страшно и несправедливо.
Я надолго замолчала.
То, что я — джати, неприкасаемая, ошеломило.
Вдруг Санджай тронул мою руку, лежащую на колене.
— Не переживай, индийская семья куда лучше принимает невесту из другой страны, чем из низшей касты.
— Вот ты, к примеру, мог бы жениться на такой, как я?
— Мог бы. Я — мог бы, — очень серьезно ответил Санджай. И опять бабочки запорхали в моем животе.
Когда я обернулась у порога, чтобы попрощаться, Санджай, как бы продолжая разговор, сказал:
