Потом коронер дал еще некоторые пояснения присяжным, после чего они скрылись в совещательной комнате, и дубовая дверь захлопнулась за ними.
Все вышли на галерею, закуривали сигареты, сигары, пили кока-колу.
– Думаю, у вас достаточно времени, чтобы сходить позавтракать, – сказал О'Рок Мегрэ. – Не ошибусь, если скажу, что это затянется на час, а то и на два.
– Вы прочли мою записку?
– Простите, совсем вылетело из головы.
О'Рок достал из кармана конверт, разорвал и прочитал одно-единственное слово: «О'Нил».
На миг с его лица сползла обычная насмешливая улыбка, и он испытующе глянул на комиссара.
– Вы поняли также и то, что он совершил это не намеренно?
Вместо ответа Мегрэ спросил.
– Чем это ему грозит?
– Я вот думаю, могут ли ему предъявить обвинение в изнасиловании? Ведь сначала-то она была согласна. И он ее не бил. Но в любом случае остается обвинение в даче ложных показаний.
– И за это он может получить десять лет?
– Да не кажется ли вам, что они – мальчишки, испорченные мальчишки?
Несомненно, оба они думали о Пинки и его истерике. «Мальчишки», все пятеро, стояли недалеко от них. Сержант Уорд и Маллинз украдкой посматривали друг на друга, словно раскаиваясь во взаимных подозрениях.
Интересно, помирятся они, станут друзьями, как прежде? Предадут забвению то, что произошло на кухне?
Поколебавшись, Уорд предложил Маллинзу сигарету, и тот взял, но не сказал ни слова.
У Ли сделал все, чтобы честно ответить на вопросы, но в то же время не дать отягчающих показаний против своих друзей. Он в одиночестве стоял у колонны и пил купленную по его просьбе кока-колу.
Ван-Флит вполголоса говорил что-то помощнику шерифа Конлею, словно до сих пор еще не мог остановиться. О'Нил, обособясь от всех, с непроницаемым лицом хмуро уставился на патио, наблюдая, как струи воды падают на газон.
«Испорченные мальчишки» – определил их О'Рок, уже готовый с легким сердцем приняться за очередное расследование.
И, словно не зная, как покончить со всем этим, он предложил:
– А не выпить ли нам быстренько по одной?
Действительно, что мешает им обрести вчерашнюю сердечность и хорошее настроение? Они с Мегрэ пошли в угловой бар и встретили там многих из тех, кто оба последних дня сидел в суде. О деле никто не говорил. Все пили молча и порознь.
Солнце играло на разноцветных бутылках. Кто-то бросил пятицентовик в музыкальный автомат. Под потолком жужжал вентилятор, на улице стремительно проносились сверкающие машины.
– Иногда, – нерешительно начал Мегрэ, – просто чувствуешь, как готовая одежда жмет, мешает движениям. Порой это ощущение становится невыносимым, и хочется сорвать ее с себя.
Он одним духом осушил стакан и велел снова наполнить. Ему вспомнилось признание Гарри Коула, и он представил себе тысячи, сотни тысяч мужчин, которые в этот час в тысячах баров старательно заливают ту же тоску, ту же жажду невозможного, а завтра утром после душа и порции питья, очищающего желудок, превратятся опять в добропорядочных людей, которых не мучают призраки.
– Да, случайности неизбежны, – вздохнул О'Рок, аккуратно обрезая кончик сигары.
Если бы Бесси не услышала шум… Если бы спьяну не вообразила, что ее считают последней шлюхой…
Женщина и пятеро мужчин – старики, негр, индеец с деревянной ногой – заседают под надзором Иезекииля и от имени сознательного и организованного общества пытаются вынести справедливый приговор.
– Джулиус, я уже полчаса разыскиваю вас! Сколько вам нужно времени, чтобы собрать вещи?
– Не знаю. А что такое?
– Мой коллега из Лос-Анджелеса жаждет вас видеть. Несколько часов назад в Голливуде застрелили одного из самых знаменитых гангстеров Западного побережья, когда он выходил из ночного кабаре. Коллега убежден, что вам это будет интересно. Ваш самолет вылетает ровно в час.
Мегрэ больше никогда не видел ни Коула, ни О'Рока, ни пятерых парней из ВВС. Никогда не узнал, какой вынесли приговор. У него даже не было времени купить открытку с изображением цветущих кактусов в пустыне, которую он хотел послать жене. Сидя в самолете и положив блокнот на колени, он писал:
