– И что вы почувствовали, когда меня увидели? Ну, я-то знал, что вы стали фараоном, потому что видел вашу фотографию в газетах. А раньше мы вроде бы были на «ты».
– Не теперь, – обронил Мегрэ, выбивая свою трубку.
– Как вам угодно. Вы читали письмо министра?
– Нет.
– И вам ничего не говорили?
– Говорили.
– В общем, у нас обоих есть достаточный жизненный опыт. Но не одинаковый. Что касается меня, то мой отец был не управляющим, а простым деревенским мясником. Из лицея в Мулене меня выгнали после пятого класса[26].
Чувствовалось, что он настроен очень агрессивно, и не только по отношению к Мегрэ. Это был тот самый тип человека, который злобно и неприязненно относится ко всему: к людям, к небу…
– Ну так вот, Оскар сегодня сказал мне…
Оскар был министр внутренних дел.
– «Иди к Мегрэ, потому что именно с ним ты хочешь увидеться, и он будет в полном твоем распоряжении. Впрочем, я прослежу за этим».
Комиссар никак не прореагировал и продолжал смотреть на собеседника тяжелым взглядом.
– Я очень хорошо, очень хорошо помню вашего отца… – продолжал Фюмаль. – У него были рыжеватые усы, не так ли? Он был худым… У него была слабая грудь… Они с моим отцом, должно быть, провернули вместе немало делишек…
На этот раз Мегрэ было трудно сохранять хладнокровие, так как Фюмаль затронул чувствительное место в его душе, это было одно из самых тяжелых воспоминаний его детства.
Как многие деревенские мясники, отец Фюмаля, которого звали Луи, приторговывал скотом. Он даже арендовал луг, где откармливал скот, и понемногу расширял свою деятельность в районе.
У него была жена, мать Фердинанда, которую звали Красотка Фернанда и судачили, что она никогда не носила трусиков и однажды даже цинично заявила: «Пока будешь их снимать, можно упустить случай».
Неужели в детских воспоминаниях каждого есть какое-то темное пятно?
В качестве управляющего Эварист Мегрэ должен был заниматься продажей скота, принадлежащего замку. Он долго отказывался иметь дело с Луи Фюмалем. Однако однажды решился. Фюмаль пришел в контору, достал свой потертый бумажник, как всегда набитый деньгами.
Мегрэ было тогда семь или восемь лет, и он не пошел в тот день в школу. Он болел не гриппом, как дети Жанвье, а свинкой. Его мать еще была жива. На кухне было тепло и сумрачно. По стеклам хлестал дождь.
В кухню ворвался отец с непокрытой головой, что противоречило его привычкам, с капельками влаги на усах.
Он был очень возбужден.
– Этот негодяй Фюмаль!.. – воскликнул он возмущенно.
– Что он сделал?
– Я не сразу заметил… Когда он ушел, я положил деньги в сейф, потом позвонил по телефону и только тогда заметил, что он подсунул две купюры под пресс-папье.
О какой сумме шла речь? Мегрэ по прошествии стольких лет уже не мог вспомнить, но он очень хорошо помнил гнев отца, тот чувствовал себя оскорбленным…
– Я догоню его…
– Он поехал в двуколке?
– Да. На велосипеде я его догоню и,..
Остальное вспоминалось как-то расплывчато. Однако с тех пор фамилию Фюмаля произносили в доме с особенной интонацией. Мужчины больше не здоровались.
Произошло еще что-то, о чем у Мегрэ было и того меньше информации. Должно быть, Фюмаль попытался посеять сомнения у графа де Сен-Фиакр (то был еще старый граф) в отношении своего управляющего, и тот вынужден был оправдываться.
– Я вас слушаю.
– А вы после школы не слышали обо мне?
В голосе Фердинанда слышалась теперь глухая угроза.
– Нет.
– А вам знакомо название «Мясные ряды»?
– Понаслышке.
Это были мясные лавки, расположенные повсюду – одна находилась на бульваре Вольтера, недалеко от дома Мегрэ, – против которых мелкие торговцы выступали без всякого результата.
– Это я. А вы слышали об «Экономных рядах»?
Смутно. Еще одна сеть лавочек в рабочих кварталах и в пригороде.
– И это опять я, – заявил Фюмаль с вызовом во взгляде. – А вы знаете, сколько миллионов стоят эти два предприятия?
– Это меня не интересует.
– Я стою также за «Северными мясными рядами», администрация которого находится в Лилле, и за Ассоциацией мясников, чья контора на улице Рамбюто.
Мегрэ чуть было не сказал, глядя на жирного мужчину, сидящего в кресле: «Ну это же очень много мяса!»
Он сдержался, предчувствуя, что это дело будет еще более неприятным, чем исчезновение миссис Бритт. Он уже ненавидел Фюмаля, и не только из-за воспоминаний об отце – этот человек был слишком уверен в себе, той наглой уверенностью, которая оскорбительна для простых смертных. И в то же время под этой маской можно было угадать некоторое беспокойство и даже, может быть, нечто вроде паники.
– А вы не спрашиваете себя, зачем я пришел сюда?
– Нет.
Это еще один из способов вывести людей из себя: быть абсолютно спокойным, инертным. Во взгляде комиссара не было ни любопытства, ни интереса, и это начало выводить его собеседника из себя.
– А вы знаете, что у меня достаточно большое влияние, чтобы сместить чиновника, какое бы высокое положение он ни занимал?
– Ах так!
– Даже чиновника, который считает себя очень важным.
– Я слушаю вас, господин Фюмаль.
– Заметьте, что я пришел сюда как друг.
– Ну и что дальше?
– Вы сразу повели себя…
– Вежливо, месье Фюмаль.
