Несмотря на свое состояние, он не сломался и продолжал повторять ту же историю.
– Я знаю, где ты купил этот паспорт, только, понимаешь, тебя обманули. Сразу видно, что ты не долго ходил в школу. Не может быть худшей подделки, а ты чуть ли не десятый, который на этом попадается. – Полицейский вынул из шкафа другие паспорта, похожие на этот. – Смотри. Твоего продавца в Панаме зовут Шварц, и он рецидивист. Ты продолжаешь молчать? Ну, как хочешь! Давай руки.
Полицейский спокойно снял отпечатки пальцев подозреваемого.
– И что вы будете с ними делать?
– Пошлем их в Париж, где тут же узнают, кто ты есть на самом деле.
– А пока?
– Посидишь здесь, естественно.
Мужчина посмотрел на застекленную дверь, за которой находились другие полицейские.
– В таком случае… – вздохнул он, побежденный.
– Итак, твое имя?
– Виктор Рику.
Даже спустя пять лет этого было достаточно. Инспектор встал, снова подошел к картотеке и достал оттуда одну карточку.
– Виктор с бульвара Курсель?
Десять минут спустя Мегрэ, который недавно вошел в кабинет и занимался разбором почты, узнал эту новость по телефону.
На следующий день в этом же самом кабинете он увидел перед собой развалину, упавшего духом человека, который даже и не думал больше защищаться.
– Как ты уехал из Парижа?
– А я сразу и не уезжал. Я прожил там еще три месяца.
– Где?
– В маленькой гостинице на площади Италии.
Больше всего интересовало Мегрэ, каким образом, всего лишь за несколько минут до того, как была оповещена полиция, Виктор сумел выбраться из квартала.
– Я сел на велосипед разносчика, который стоял у тротуара, – и никто не обратил на меня внимания.
Спустя три месяца он доехал до Гавра, где с помощью одного матроса тайно сел на корабль, отправлявшийся в Панаму.
– Сначала он мне сказал, что это будет стоить пятьсот тысяч франков. Когда я очутился на борту, он потребовал еще пятьсот тысяч. Потом, перед высадкой…
– Ну и сколько же он с тебя взял за все?
– Два миллиона.
Виктор хотел поселиться за городом, в деревне, но там не было деревень – сразу за чертой города начинались джунгли.
Попав в чужую страну, он начал ходить в подозрительные бары, его снова обворовали. Его пятнадцати миллионов хватило лишь на два года, и он вынужден был начать работать.
– Я больше не мог. Я хотел вернуться…
Газеты, которые подняли такую шумиху вокруг его имени, ограничились тремя строчками, чтобы сообщить о его аресте, потому что уже никто не помнил о деле Фюмаля.
Виктору не пришлось даже предстать перед судом. Так как следствие затянулось из-за исчезновения свидетелей, он тем временем умер в тюремной больнице, а Мегрэ был единственным, кто два или три раза навестил его.
– Значит, вы стояли на пороге своего кабачка?
– Совершенно верно, комиссар.
Бесполезно было его поправлять. Уже несколько раз Мегрэ пытался ему внушить, что нужно говорить «г-н комиссар». Впрочем, какое это имеет значение?
– Итак, шикарная машина серого цвета на секунду затормозила, и из нее буквально вылетел человек. Так вы сказали?
– Да, комиссар.
– Чтобы попасть в кафе, ему пришлось проскочить мимо вас, и он даже слегка вас задел. А над дверью висит светящаяся неоновая вывеска.
– Она фиолетовая, комиссар.
– Ну и что?
– Да так, ничего.
– Выходит, потому, что вывеска фиолетовая, вы не можете опознать человека, который секундой позже, раздвинув плюшевую портьеру, выстрелил в вашего бармена?
Хозяина кабачка звали Караччи или Караччини (Мегрэ путал его имя и всякий раз должен был заглядывать в дело). Он был маленького роста, на высоких каблуках, с головой корсиканца (все они немного похожи на Наполеона), а на руке носил перстень с огромным бриллиантом.
Допрос длился с восьми утра, а уже пробило одиннадцать. Вернее, началось это в полночь, так как все задержанные в кафе на улице Фонтен, где произошло убийство бармена, провели ночь в предварилке. Несколько инспекторов, среди них Жанвье и Торранс, уже допрашивали этого Караччи или Караччини, но ничего из него не вытянули.
Хотя был май, лил холодный дождь, лил, не переставая, уже четвертый или пятый день, лил так, что крыши, подоконники, зонтики поблескивали, как вода в Сене, которую Мегрэ видел из своего кабинета всякий раз, когда наклонял голову.
М-р Пайк не шевелился. Он по-прежнему сидел на стуле в уголке, такой чопорный, словно находился в зале ожидания, и это начинало раздражать. Он медленно переводил взгляд с комиссара на маленького корсиканца, потом снова на комиссара, и невозможно было угадать, о чем думает этот английский чиновник и думает ли вообще.
– Вы понимаете, Караччи, что ваше упорство может вам дорого обойтись, что ваше заведение могут прикрыть?
Корсиканец не испугался. Он бросал на Мегрэ понимающие взгляды, улыбался, поглаживал пальцем, на котором блестел перстень, черные ниточки усов.
– Я никогда не нарушал правил, комиссар. Можете спросить у своего коллеги Приоле.
