Белая колокольня была словно встроена в небо, а оно, казалось, состояло из некоего твердого и вместе с тем прозрачного материала. Мэр с любопытством заглядывал в мэрию снаружи через окно. Что делал Шарло? Мегрэ увидел, как он встал из-за стола и быстро пошел по направлению к гавани.
Комиссар посмотрел на него, нахмурив брови, и уронил:
– Только бы…
Он устремился в том же направлении, а м-р Пайк, ничего не понимая, пошел за ним.
Когда они подошли к молу, Шарло был уже на палубе маленькой лодки с забавным названием «Цветок любви».
Он наклонился над люком, ведущим в каюту, посмотрел внутрь, потом исчез и снова появился на палубе, неся кого-то на руках.
Когда Мегрэ и м-р Пайк тоже поднялись на лодку, Анна лежала на палубе.
– Вы об этом и не подумали? – неприязненно процедил Шарло.
– Веронал?
– В каюте на полу валяется пустая трубочка.
Их было уже пять, потом стало десять, потом вокруг мадемуазель Бебельманс собралась целая толпа. Местный врач приближался мелкими шажками, с огорченным видом твердя:
– На всякий случай я захватил рвотное.
М-с Уилкокс с одним из своих матросов стояла на палубе «Северной звезды», они передавали друг другу морской бинокль.
– Видите, мистер Пайк, я тоже допускаю ошибки. Она поняла, что де Грефу нечего опасаться, кроме ее свидетельских показаний, и боялась, что ее заставят говорить.
Он растолкал толпу, собравшуюся у мэрии. Леша закрыл окно. Молодые люди все еще сидели на своих местах; на столе стояли бутылки пива.
Мегрэ, словно медведь, заходил по комнате, потом остановился перед Морикуром и вдруг, когда его жест никак нельзя было предугадать и молодой человек не успел даже заслониться рукой, двинул его по физиономии.
От этого ему стало легче. Он проговорил почти спокойным голосом:
– Прошу прощения, мистер Пайк.
Потом повернулся к де Грефу, который наблюдал за ним.
– Анна умерла.
В тот день он не дал себе труда их допрашивать. Он старался не видеть гроб, все еще стоявший в углу, знаменитый гроб старика Бенуа, который служил уже для Марселена и теперь должен был послужить для юной уроженки Остенде.
Словно в насмешку, лохматая голова живехонького Бенуа виднелась среди толпы.
Леша и двое арестованных в наручниках отплыли в рыбачьей лодке к мысу Жьен.
В пять часов Мегрэ с м-ром Пайком сели на «Баклан»; там уже были Жинетта и Шарло со своей танцовщицей и все туристы, которые провели воскресенье на пляжах острова.
«Северная звезда» покачивалась на якоре у входа в гавань. Мегрэ, нахмурившись, курил трубку, и, так как губы его шевелились, м-р Пайк, нагнулся к нему и спросил:
– Простите, что вы сказали?
– Я сказал: мерзкие мальчишки!
Затем быстро отвернулся и стал разглядывать морское дно.
Об этом вечере на бульваре Вольтер у Мегрэ остались тягостные воспоминания – пожалуй, впервые с тех пор, как они с женой стали ежемесячно обедать у Пардонов.
Все началось на бульваре Ришар-Ленуар. Жена заказала по телефону такси, потому что третий день подряд лил дождь: по радио говорили, что такого не случалось тридцать пять лет. Шквалы ледяной воды хлестали по лицу и рукам, облепляли тело намокшей одеждой. На лестницах, в лифтах, в конторах люди оставляли мокрые следы; настроение у всех было отвратительное.
Мегрэ с женой спустились вниз и полчаса, замерзая все сильнее, стояли на пороге в ожидании такси. Вдобавок пришлось уговаривать шофера, который не соглашался на такой короткий рейс.
– Извините, мы опоздали…
– В такие дни все опаздывают. Ничего, если мы сразу сядем за стол?
В квартире было тепло; ветер бился о ставни, и от этого становилось еще уютнее. Г-жа Пардон, как всегда удачно, приготовила говядину по-бургундски, и разговор вертелся вокруг этого сытного и в то же время изысканного блюда. Потом заговорили о том, как готовят в провинции: о рагу в горшочках, овощах по-лотарингски, рубце по-каннски, буйабесе[39].
– В сущности, большинство этих рецептов появилось в силу необходимости. Если бы в средние века были холодильники…
О чем еще они говорили? Обе женщины по обыкновению устроились в конце концов в уголке гостиной и беседовали вполголоса. Пардон повел Мегрэ в кабинет показывать редкое издание, подаренное одним из пациентов. Они сразу же сели, и г-жа Пардон принесла им кофе и кальвадос[40].
Пардон уже давно чувствовал себя усталым. Лицо его осунулось, в глазах читалась иногда покорность судьбе. Он безропотно работал по пятнадцать часов в сутки: утром у себя в кабинете, днем со своим тяжелым саквояжем посещал больных, потом возвращался домой, где его всегда ждала полная приемная.
– Будь у меня сын и захоти он стать врачом, я, наверное, попытался бы его отговорить.
Мегрэ почувствовал себя неловко. У Пардона эта фраза прозвучала совершенно неожиданно: врач страстно любил свою профессию, и представить себе, что он занимается чем-то другим, было просто немыслимо. На этот раз он был в плохом настроении, мрачен и даже объяснил, почему.
– Все идет к тому, что из нас сделают чиновников, а медицина превратится в более или менее равномерное, чисто механическое обслуживание населения.
