– Нет. Он спокойный, сдержанный парень, может быть, даже слишком.
– Что вы думаете о его знакомствах?
– Практически он ни с кем не общается. В отличие от сестры, которой только восемнадцать: вот она легко завязывает знакомства. У него нет ни друзей, ни приятелей. С ним что-то стряслось?
– Да.
– Несчастный случай?
– Если это можно так назвать. Сегодня вечером на темной улице Попенкур на него напали.
– Он ранен?
– Да.
– Тяжело?
– Он мертв.
Мегрэ предпочел бы их не видеть, не присутствовать при этом жестоком ударе. Светская пара, полная уверенности и непринужденности, исчезла. Их одежда вдруг перестала быть творением знаменитых модельеров. Даже квартира потеряла свою элегантность и обаяние. Перед комиссаром сидели мужчина и женщина, раздавленные и все еще отказывающиеся поверить в подлинность того, что им сообщили.
– Вы уверены, что это мой…
– Антуан Батийль, не так ли? – спросил Мегрэ и протянул еще влажный бумажник.
– Да, бумажник его. – Мужчина машинально закурил. Руки у него дрожали. Губы тоже. – Как это произошло?
– Он вышел из маленького бара для завсегдатаев. Прошел под ливнем метров пятьдесят, и тут кто-то сзади нанес ему несколько ударов ножом.
Лицо женщины исказилось, словно ее ударили. Муж обнял ее за плечи, хотел что-то сказать, но не смог. Да и что говорить?
– Задержать удалось?.. – спросил он, лишь бы не молчать.
– Нет.
– Умер сразу?
– Как только привезли в больницу Сент-Антуан.
– Мы можем его увидеть?
– Советую ехать туда не сейчас, а дождаться завтрашнего утра.
– Мучился?
– Врач говорит, нет.
– Пойди ляг, Мартина. Или хотя бы подожди в спальне, – осторожно, но решительно он вывел ее из комнаты. – Я сейчас вернусь, комиссар.
Батийль отсутствовал с четверть часа; когда он вернулся, лицо его было бледное, изможденное, взгляд – отсутствующий.
– Садитесь, прошу вас.
Он выглядел маленьким, худощавым, нервным. Казалось, Мегрэ угнетает его своим ростом и плотностью.
– Так и не хотите выпить? – открыв небольшой бар, Батийль достал бутылку и два стакана. – Не стану скрывать: мне это сейчас необходимо. – Он приготовил себе виски и, наливая во второй стакан, спросил:
– Вам содовой побольше? – после чего сразу продолжил:
– Не понимаю. Не могу понять. Антуан ничего от меня не скрывал, да ему и нечего было скрывать. Он был… Больно говорить о нем в прошедшем времени, но придется привыкать. Он был студентом, изучал в Сорбонне литературу. Не входил ни в какие группировки, совершенно не интересовался политикой.
Опустив руки, он уставился на светло-коричневый ковер и проговорил, словно рассуждая вслух:
– Убили… Но за что? За что?
– Чтобы попробовать выяснить это, я и пришел.
Батийль посмотрел на Мегрэ так, словно впервые его заметил.
– А почему вы лично занимаетесь этим? Ведь для полиции это рядовое происшествие, верно?
– По воле случая я оказался почти рядом.
– Вы ничего не видели?
– Нет.
– И никто ничего не видел?
– Никто, кроме итальянца-бакалейщика, который возвращался с женою домой. Я принес вам вещи, обнаруженные в карманах вашего сына, но забыл магнитофон.
Отец, казалось, сначала не понял, потом выдавил:
– А… Ладно. – И чуть не улыбнулся: – Это была его страсть. Вам, конечно, будет смешно… Мы с его сестрой тоже над ним подшучивали. Некоторые бредят фотографией и охотятся за интересными лицами даже под мостами. А Антуан собирал голоса людей. Частенько убивал на это целые вечера. Заходил в кафе, на вокзалы – в любые места, где много людей, и включал магнитофон. Он носил его на животе, и многие принимали его за фотоаппарат. А в руке прятал миниатюрный микрофон.
Наконец-то у Мегрэ появилась хоть какая-то зацепка.
– У него никогда не было неприятностей из-за этого?
– Только однажды. Это случилось в баре неподалеку от площади Терн. Двое мужчин стояли у стойки, а Антуан, облокотившись рядом, незаметно записывал. «Ну-ка, мальчик, – сказал вдруг один из мужчин, отобрал магнитофон, вынул кассету и пригрозил: – Не знаю, что это за игра, но если мы еще как-нибудь встретимся в темном уголке, постарайся быть без этой машинки».
– Думаете, что… – отпив глоток, спросил Жерар Батийль.
– Все может быть. Нельзя пренебрегать никакой версией. Он часто ходил на охоту за голосами?
– Два-три раза в неделю, всегда вечером.
– Один?
– Я же говорил, друзей у него не было. Он называл эти записи человеческими документами.
– И много их у него?
– Может сотня, может больше. Время от времени он их прослушивал, менее интересные стирал. Как вы считаете, в котором часу завтра…
– Я предупрежу в больнице. Во всяком случае, не раньше восьми утра.
– Мне можно будет привезти тело сюда?
– Не сразу.
Отец понял, и лицо его посерело еще больше: он подумал о вскрытии.
– Извините, господин комиссар, но я…
Он едва держался. Ему нужно было остаться одному, может быть, пойти к жене, может быть, поплакать или посидеть в тишине, выкрикивая бессвязные слова.
– Не знаю, в котором часу вернется Мину, – произнес он, словно обращаясь к самому себе.
– Кто это?
– Его сестра. Ей всего восемнадцать, но живет она на свой лад. Вы, наверное, пришли в пальто?
