– У тебя чё, с Кравцовой серьёзно?
Я ухмыльнулся:
– Полный ноль. Я из вежливости её проводил.
Трубицын спросил:
– Как объяснять наш видок родителям будем? Рожи у вас что надо.
Кабанов сказал:
– Ты на свою глянь, такая же. Слышь, Толкунов, ты вот объясни нам, почему ты из себя лопуха строил, когда рубишься что надо?
Я посмотрел на одноклассников. Они все ждали моего ответа. И я выдохнул. Что-то врать или приукрашивать не имело никакого смысла. Поэтому я выложил всё как на духу. Ну, всю историю моего ростовского падения. Мухин и Рой всё время присвистывали, а Кабанов качал головой.
Когда я замолчал, он спросил:
– Так и чё, друзья твои так просто взяли и перестали общаться? Вот так легко?
Я снова сглотнул. Этот же вопрос задавал себе сто тысяч раз. Я оправдывал их, ненавидел, искал какие-то причины.
Но Кабанову ответил, почти не размышляя:
– Кажется, да.
Он протянул мне руку:
– Мир?
Я встал, втянул крепкий, морозный воздух:
– Мир.
Потом ко мне подошли поочерёдно все мальчишки. Никто не хотел ничего выяснять. Да и ни к чему всё это теперь было. Все мы чувствовали себя частью чего-то общего.
Я глянул на остальных и предложил:
– А давайте скажем, что играли на дискотеке в паровоз и врезались. Всё равно всех ведь проверять не станут.
И все стали ржать над моим предложением и вспоминать советский мультфильм про паровозик из Ромашкова и что-то ещё с канала «Карусель».
Оганесов сказал, что это полный бред, и предложил:
– Да скажем, что наледь на горке образовалась, и мы катались как дурные.
И все мы согласились. Даже не стали объяснять друг другу, что всем надо одно говорить, чтобы родители не волновались.
Кое-как каждый из нас привёл себя в порядок. Я выглядел сносно. Небольшая ссадина около носа и запачканные куртка со штанами. Бабушка запричитала, и я быстро выложил утверждённую версию о горке. Почему-то мне легко поверили. Мама вздохнула, принялась чистить вещи и просить быть поаккуратнее. Потом сама вспомнила, как она с подружками в детстве на картонке с горки каталась.
За выходные ссадина почти затянулась. Я продолжил зубрить географию. Папа позвонил и спросил, как там моя свадьба, посмеялся, но обещал приехать. Кравцова отыскала меня в соцсетях, но я ответил что-то несуразное, и она, кажется, обиделась.
В понедельник я встретил Макса. Он был угрюмым. Я рассказал ему о драке, и он ответил, что с ним нам было бы проще справиться. Даже пожалел, что находился не рядом. Такая вот поддержка – вообще важная штука. Понимаете, когда ты знаешь, что друг придёт на помощь не потому, что надо, а потому, что он по-настоящему хочет помочь, прав ты или не прав, глупость сморозил или просто в неурядицу влип. Мой дед рассказывал, что именно такие парни в войну раненых товарищей на себе тащили, не бросали, пайкой хлеба делились, горой стояли. И вот именно тогда, с Максом, я понял, что дед пытался когда-то объяснить мне про настоящих друзей.
Я спросил у Макса, что у него в жизни происходит, куда пропал.
Он буркнул, что всё даже лучше, чем могло быть. Нечисть перебралась куда-то ближе к Москве. Вид у него был загадочный, но расспрашивать его мне совсем не хотелось, потому что было ясно – он ничего не скажет. Хотел бы – и так сказал. Знаете, иногда лезть в душу хоть человеку, хоть вампиру, – дело бессмысленное.
Я только просипел ему:
– Ты, если что, тоже зови меня, Макс. Я ж, как ты сказал, тоже немножко вампир.
Он усмехнулся и ответил:
– Ещё какой!
В конце уроков географичка объявила, что олимпиаду с пятницы перенесли на среду, и провела аттестацию. Меня отобрали вместе с Меловановой, Оганесовым, Алинкой и кем-то из параллели.
Кабанов и все остальные стали со мной общаться как с проверенным боевым товарищем. Старшаки нам и слова не сказали, а физрук сообщил, что наслышан о моих боевых победах, и пригласил к нему на самбо ходить. Решил он секцию после уроков вести.
Жизнь прям завертелась.
Ленка вот только меня в упор не замечала. Поэтому во вторник я подкараулил её после школы:
– Я провожу тебя?
– Зачем?
– Хочу проводить.
Она молча пошла и не отдала рюкзак. Минут пять мы плелись молча, пока мне это всё не надоело.
И я спросил:
– Как съездили в Новороссийск?
– Нормально.
– Это хорошо, что нормально. У тебя всё в порядке?
– У меня всё в порядке.
– Да что случилось-то, можешь по-человечески сказать?
– Толик, правда, ты лучше домой иди!
– Да не хочу я домой! Я хочу с тобой идти.
– А я думала, ты с Кравцовой идти хочешь.
– Ты о чём говоришь, Лен?
– Да ни о чём.
А потом она отвернулась, и я увидел, что плечи у неё задрожали.
– Ты обиделась, что ли, на меня, Лен? Ну ты чего!
Она вытерла ладонью щёку и сказала:
– Просто мне грустно.
– Почему?
– Наверное, потому что я опять хочу стать невидимкой.
– Ленка, да бросай ты эти мысли дурацкие! Какая ты невидимка, ты такая…
– Какая?
– Такая, с которой хорошо вот так идти. Ни о чём не думать, а просто идти рядом и дышать полной грудью.
Я взял у Ленки рюкзак, и она улыбнулась.
– Мне Кравцова написала, что вы в кино идёте.
– Наврала.
– Да?
– Да какое кино? В кино она пусть с Кабановым ходит!
Лена опять улыбнулась: