Мне показалось, что она преувеличивает проблему, но я ничего не ответила. Я работала в компании, где копировальный аппарат считали чудом техники, — что я могла знать о безбумажном офисе?
— Но знаешь, что мне совсем не нравится? Мы перестали друг с другом разговаривать. Никто здесь больше не разговаривает. — Красивые карие глаза подруги округлились, а рот растянулся в саркастической усмешке. — Моя начальница сидит там, — Дженни показала на пустой офис за перегородкой напротив ее собственного, — но, вместо того чтобы встать, пройти пять метров до моего стола и сказать: «Дженнифер, скоро уже будет готова глава о мексиканской иммиграции?», — она отправляет мне электронное письмо. Находясь в той же комнате! И я тоже должна отвечать ей по электронной почте, находясь в той же комнате. — Она ударила себя по лбу, подчеркивая абсурдность происходящего.
— А ты можешь просто встать, подойти к ней и ей лично ответить? — спросила я.
— А вот и нет! Я пыталась, а она посмотрела на меня как на странную и сказала: «Я сейчас не могу говорить. Напиши по электронной почте».
— Точно ненормальная, — подтвердила я.
Дженни надела пальто — темно-синий дафклот, который она носила уже много лет и выглядела в нем двенадцатилетней. Мы вышли в коридор и спустились на таком быстром лифте, что у меня уши заложило. В лобби настроение подруги изменилось, от бодрости и веселости не осталось и следа. Мы покидали ее территорию и выходили в большой мир, где могло случиться что угодно. В школе и колледже мы с Дженни говорили обо всем, говорили часами, например стоя в длинных автомобильных поездках, иногда болтали всю ночь напролет. Вдвоем мы противостояли всему миру. Но теперь мы уже не составляли одно целое и не знали, как должна противостоять миру каждая по отдельности.
История старая как мир.
Мы с Дженни молча прошлись по улице с южной стороны Рокфеллер-центра, остановились у витрины «Дин и Делука» и стали разглядывать сэндвичи, аккуратно завернутые в бумагу. Я старалась не смотреть на цены — тут все стоило дорого, так что можно было даже не прицениваться, — и выбрала сэндвич с помидорами и моцареллой, так как вегетарианское всегда стоило дешевле всего.
— Хм… — пробормотала Дженни, — даже не знаю, что выбрать — тарелку супа за девять долларов или сэндвич за восемь? — Она остановилась на сэндвиче. — Пожалуй, этот очень маленький сэндвич за восемь — то что надо. — Подруга вскинула брови. — Или огромный пончик за три доллара?
Я снова прониклась к ней симпатией, хоть она и собиралась замуж за человека, который признался, что не читает художественную литературу, — мол, ему сложно смириться, что «там все неправда».
— Как Дон? — спросила Дженни с притворной веселостью. Ей очень нравился мой бойфренд из колледжа, и она не понимала, как я могла предпочесть ему Дона. Ее жених Бретт только что отправил заявку на поступление в юридическую школу. — Как его роман?
— Почти готов, кажется. — Дженни и сама вроде бы сочиняла. В старших классах и колледже она не мыслила жизни без поэзии. Ее стихи были прекрасными, талантливыми, необычными. Но после знакомства с Бреттом она почти не говорила о поэзии. — Он вносит последние правки. Редактирует каждое предложение по тысяче раз.
— Угу. — Дженни подперла щеку рукой. Я заметила, что она выглядела усталой. Хотя ее щеки, как всегда, румянились, а глаза сияли, лицо осунулось и под глазами залегли круги. — А ты сама его читала?
— Он мне не дает. Не хочет, чтобы роман читали, пока он не довел его до ума.
— Дона можно понять. — Подруга задумчиво жевала сэндвич на тонком маслянистом хлебе. Он выглядел гораздо аппетитнее моего. — А ты вообще читала хоть что-то из его сочинений?
Я замялась. Вообще-то на прошлой неделе Дон дал мне почитать свой рассказ — впервые за время нашего знакомства. Я пришла с работы и увидела, что он пролистывает бумаги, лежащие на столе. Дон нервно соединил несколько листков скрепкой и протянул мне, не успела я снять пальто, потом положил одну руку мне на плечо, другую — на бедро, и усадил на диван.
— Садись, — смеясь, сказал он. Но сам садиться не стал и начал шагать по комнате взад и вперед. — Я давно написал этот рассказ — два года назад, может быть, три, — и он очень отличается от книги, над которой я работаю сейчас. Но, вероятно, это мой единственный удачный рассказ. — Дон замолчал и провел рукой по волосам. Без бриолина его каштановые волосы выглядели тонкими и безжизненно висели, в них просматривалась седина. — Я не автор рассказов, я романист. — Он улыбнулся. — Мыслю масштабно. По-крупному. Большими идеями. Рассказы — слишком камерный для меня жанр.
Я кивнула.
— И ты хочешь, чтобы я прочла его? — спросила я. — Прямо сейчас?
Он улыбнулся:
— Можешь снять пальто.
