Меня поразила дерзость этого мальчишки из города Уинстон-Салем в Северной Каролине. Он не побоялся написать самому знаменитому из ныне живущих американских авторов и сообщить, что его любимое детище, его бестселлер всех времен — шедевр и он должен им гордиться. Я была потрясена. Но я также поняла, что эта дерзость напускная, она была навеяна образом Холдена. Мальчик пытался поразить Сэлинджера своим сходством с его героем.
Я почти дочитала письмо — в конце мальчик спрашивал у Сэлинджера совета в любовных делах («Я при девчонках раньше страшно нервничал»), — когда вернулся Хью; он возник над моим столом так внезапно, что я вздрогнула, словно увидела привидение.
— Забыл сказать. Ты письма-то читай.
— Все? — спросила я и показала на свой стол, сплошь заваленный письмами.
— Да. Так, на всякий случай. — Хью на миг выпрямился, словно держал книгу на голове, а потом снова ссутулился, как обычно. — В основном они безобидные, но иногда его угрожают убить. В 1960-е Сэлинджер получал страшные угрозы, знаешь… Угрожали убить его и его детей. — Хью поморщился.
— А что делать, если мне встретится такое письмо?
Хью задумался.
— Принеси мне. А я решу, стоит ли беспокоить твою начальницу. После Марка Дэвида Чэпмена мы стараемся быть осторожнее.
Я кивнула со знающим видом, но лишь потом вспомнила, кто такой Чэпмен: он застрелил Джона Леннона, а потом сел на ступеньки «Дакота Апартментс»[21] и стал читать «Над пропастью во ржи». Когда полицейские конфисковали книгу, то обнаружили, что Чэпмен нацарапал на титульном листе: «Это мое заявление»[22]. По его словам, Холден Колфилд сподвиг его на убийство.
Я еще раз указала на стол, где лежали письма без конвертов:
— Я уже много прочитала. Мне стало интересно.
— Вот и хорошо, — сказал Хью, но не ушел. Неужели мое лицо, мой голос как-то меня выдали? Может быть, это произошло даже бессознательно? — Только не увлекайся.
Тем вечером я вернулась в пустую квартиру. Дон, скорее всего, тренировался в зале. Через пару недель у него был важный матч, и каждый день он пробегал несколько миль, чтобы сбросить вес, а по вечерам боксировал. Я поставила кипятиться воду для макарон и взяла книгу, лежавшую у него на столе, — «Лондонские поля» Мартина Эмиса. На прошлой неделе я взяла ее в библиотеке, а Дон тут же отобрал. Под книгой обнаружилось письмо, написанное его убористым почерком. На миг — всего на долю секунды — я решила, что письмо предназначалось мне… и он оставил его под книгой — такой романтический жест. «Дорогая моя,
Я проверила дату на письме: 16 марта 1996 года. Значит, это не послание из далекого прошлого, это письмо было написано пять дней назад. А три месяца назад Дон звонил мне каждый день и говорил: «Давай сбежим и поженимся». Потом я вспомнила: Лос-Анджелес. В декабре он ездил в Лос-Анджелес на неделю якобы собирать материал для романа. Может, он встретил эту девушку — продолжив читать, я узнала, что ее звали то ли Мария, то ли Марианна, — в этой поездке? Может, он брал у нее интервью как у прототипа героини? Или — этот вариант казался намного хуже — он полетел к ней специально, а мне наплел сказочку про сбор материала?
Тем вечером я уснула прежде, чем Дон вернулся домой, но наутро письмо еще лежало на столе, частично скрытое под большой черной тетрадкой, в которой он вел дневник и которую использовал для записи мыслей и наблюдений.
Я ехала на работу на поезде в Мидтаун и вдруг подумала о Марке Дэвиде Чэпмене. Интересно, а он писал письма Сэлинджеру? Одно, а может быть, несколько? Я представила, как в 1980-м или 1979 году такая же ассистентка, как я, методично вскрывает простой белый конверт и обнаруживает внутри исповедь психопата, план убийства или возмущенную тираду, направленную против Джона Леннона. И она отправляет стандартный ответ — вежливый и безликий.
В офисе я спросила об этом Хью. Тот, как обычно, вздохнул:
