Однако сегодня Дон держался в буквальном смысле слова в моей тени, стоя на шаг или два позади. Он молча пил свой напиток и таращился по сторонам. Когда мы уходили, высокий редактор вложил мне в руку визитную карточку и произнес: «Заглядывай к нам как-нибудь, я покажу тебе редакцию». Потом мы с Доном пошли к углу улиц Пятьдесят третьей и Лексингтон, чтобы сесть на автобус, идущий до Юнион-сквер; прохладный воздух овевал мои голые плечи, и я вспомнила слова одного из клиентов Макса, произнесенные как-то вскользь на книжной вечеринке. «Женщину судят по ее окружению». Тогда они показались мне чересчур резкими, но теперь я поняла, что тот мужчина имел в виду: скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты. Все друзья Дона были странными или ущербными: Эллисон, Марк и Ли жили с комплексом вины, страдая из-за своего привилегированного детства, и испытывали постоянный страх неудачи, а дружки из Хартфорда — инфантилы, озлобленные на весь свет, — остановились в развитии на уровне подросткового возраста.
Почему же Дон не общался с писателями? Успешными литераторами с опубликованными работами или просто с амбициозными, интересными авторами, пусть даже неизвестными? Почему он не вступил в разговор или спор с редакторами из «Нью-Йоркера»? Почему не попытался с ними подружиться? Наладить контакт? Рассказать о своем романе? Почему не поговорил с ними о Грамши[32] или Прусте? Ответ заставил меня вздрогнуть: Дон не нуждался в друзьях из «Нью-Йоркера». Он не нуждался в друзьях, носивших кремовые туфли из «Брукс Бразерс» и полосатые галстуки, в друзьях, у которых были медицинская страховка и гарвардские дипломы, в друзьях, только что опубликовавших свою первую заметку в рубрике «О чем город говорит». Дон окружил себя жалкими людьми — сломленными, запутавшимися неудачниками или теми, кто скоро ими станет, — чтобы быть их королем. Что, разумеется, делало его всего лишь королем ничтожеств.
А кем тогда была я?
Наутро я сразу занялась письмами. Среди них оказались обычные признания в любви Холдену, военные воспоминания, истории, полные отчаяния и покаяния… Огромное количество писем было из Японии, Дании и Нидерландов. Японцы обожали Холдена. Я напечатала несколько стандартных ответов, отложила письма с трагическими историями на другой день и открыла конверт, надписанный кругленьким девчачьим почерком. Письмо оказалось почти повестью на трех мятых листках, вырванных из блокнота и запачканных карандашом. Девочка первый год училась в старшей школе и ненавидела ее, особенно английский; учительница планировала поставить ей двойку. Она, учительница, может, и нормальная, — писала девочка, — но не понимает, что значит быть подростком, и требует читать глупые книги, не имеющие никакого отношения к реальной жизни. За весь год девочке понравилась только одна книга — «Над пропастью во ржи». Судя по всему, вместо каникул ей предстояло отправиться в летнюю школу, чтобы нагнать английский; это был позор, девочка сомневалась, что вынесет такое унижение, и мать, естественно, убила бы ее, если бы об этом узнала. Ученый год почти подошел к концу, и она спросила учительницу, есть ли способ повысить оценку хотя бы для проходного балла. «Да, пожалуй, — ответила учительница. — Напиши письмо Сэлинджеру, да такое, чтобы он ответил. Если ответит, поставлю пятерку».
Я задумалась, положив письмо на стол и в миллионный раз уставившись на стеллаж с книгами Сэлинджера, занимавший всю стену. Было время обеда; я подготовила к отправке аккуратную пачку писем. Я прошлась по ним франкировальной машинкой, надела куртку и сунула письмо девочки в сумку. Стоя в очереди за салатом, перечитала его. Если не обращать внимания на орфографические ошибки и неаккуратный почерк, писала девчонка неплохо. Она честно и живо описала свою ситуацию, ее письмо было эмоциональным, детальным. И меня поразила ее дерзость, смелость, наглость, если хотите, — написать самому Сэлинджеру и сказать: «Пожалуйста, ответьте, чтобы мне поставили пятерку за просто так». Мне нравился такой подход. Сэлинджер сам учился в школе очень плохо. Ему понравилась бы эта девочка. Или, как выразился бы парнишка из Уинстона-Салема, это письмо показалось бы ему «убойным». «Мне очень нужна эта пятерка, — прочитала я еще раз, держа в руках пластиковый контейнер с салатом. — Тогда мой средний балл повысится до проходного. Мама постоянно бесится из-за плохих оценок. Я знаю, вы меня поймете».
