Вместе с тем эта девчонка меня раздражала. «Интересно, что бы ей ответил сам Сэлинджер?» — размышляла я, возвращаясь в офис и переходя Сорок девятую, а затем сворачивая на Мэдисон-авеню; солнце здорово припекало. Сэлинджера тоже выгоняли из школы, причем не раз. Хью и Роджер рассказывали мне об этом; я также знала об этом из писем, в которых описывались разные случаи из жизни писателя. Из этих писем можно было многое узнать о Сэлинджере. Холдена тоже выгоняли из школы. Стал бы Холден или сам Сэлинджер прибегать к такому трюку, чтобы их не выгнали? Я не читала «Над пропастью во ржи» и не могла ничего сказать про Холдена, но совершенно точно знала, что Сэлинджер никогда не сделал бы ничего подобного. Он бы принял неудачу как заслуженную.
Я вернулась в офис, села за стол, съела заветную оливку, повернулась к машинке и напечатала ответ. Я написала, что Холден или Сэлинджер не стали бы переживать из-за оценок и волноваться, что мама рассердится. Если девочке действительно хочется походить на Холдена или Сэлинджера, она должна смириться с плохой оценкой, которую, по ее собственным словам, заслужила. Недостойно пытаться заработать оценку незаслуженно, так сделала бы
Я подписалась своим именем. Сердце радостно билось. Я поступила правильно. Я смогла ответить так, как ответил бы Сэлинджер! Но я также знала, что перешла черту. Едва заметную грань между любопытством, сочувственным интересом и простым сопереживанием и чрезмерной вовлеченностью. «Почему эти письма были так важны для меня?» — спрашивала я себя, направляясь к франкировальной машине. Почему я не могла взять и отправить всем читателям стандартный ответ? Все было очень просто: я любила получать эти письма. Мне было интересно их читать. Когда я их читала, сидя за столом в одиночестве, скажем, в пятницу утром, я чувствовала странное волнение, смесь гнева и нежности, презрения и эмпатии, восхищения и отвращения. Эти люди писали мне — точнее, Сэлинджеру через меня, — о своих разочарованиях в семейной жизни, умерших детях, скуке и отчаянии; рассказывали о своих любимых песнях и стихах, поездках в Большой каньон и на Гавайи, любимых куклах. Они рассказывали мне — на самом деле, конечно же, Сэлинджеру, — то, что не рассказывали больше никому. Разве могла я ответить на них безликой официальной бумажкой? Разве могла просто бросить их? Разве могла допустить, чтобы люди решили, будто никому до них нет дела и никто их не слышит?
В субботу я должна была ехать домой на бабушкин день рождения. В воскресенье на завтрак собиралась вся моя семья, и нас ждали бейглы и бублики, копченый лосось и сабле[33]. Моей бабушке исполнялось около девяноста шести лет. Около, потому что никто точно не знал, сколько ей лет, даже она сама. Она родилась в Старом Свете, и не было у нее ни свидетельства о рождении, ни каких-либо других документов. Она знала лишь, что прибыла в Соединенные Штаты в 1906 году. Или около того.
— У меня для тебя подарок, — сказал Дон.
Я, продолжая складывать одежду в сумку, вопросительно взглянула на него. Дон не любил в подарки и утверждал, что коммунисты их не дарят, но я думаю, он не дарил их, потому что у него не было денег, а еще из-за жадности. В прошлом году на Рождество он отказался покупать подарки родителям и своим многочисленным братьям и сестрам. Два месяца назад, на мой день рождения — мне исполнилось двадцать четыре года, — он также отказался праздновать со мной. «Сходи куда-нибудь с друзьями», — предложил он. Я, конечно, пошла и не особенно скучала без Дона, но сам факт, что я праздновала день рождения без своего бойфренда, омрачил мне вечер. Вернувшись домой, я высказала это Дону; тот, в свою очередь, объяснил, что дни рождения — это глупости, мало того, глупости буржуазные. «Дни рождения изобрели производители открыток, — заявил он. — Еще один способ заставить толпы людей тратить деньги и думать, что материализм заключает в себе ответы на все вопросы».
По этой же причине Дон отказался ехать со мной в родительский дом на день рождения бабушки, мол, он против празднования дней рождений. Но я опять заподозрила, что его якобы идейность на самом деле не что иное, как маскировка бедности или прижимистости, он просто не хочет тратить деньги на автобус, не говоря уж о подарке для бабули. Вообще-то, я была рада поехать домой в одиночестве, хотя прошлый визит меня огорошил, и я уже опасалась, что на этот раз подбросят мне родители. Счет за детский сад? Кредит на няню, которая заботилась обо мне в младенчестве?
