— Да-да, разумеется. Ждать нет смысла, — подтвердил он. — Работы-то немного. Джерри выбрал дизайн, который, я знал, ему понравится. Мы решили не печатать название повести вверху каждой страницы. Потому что это эпистолярный жанр, понимаешь? Это письмо. И название вверху страницы будет отвлекать читателя. Джерри со мной согласен.
Эта парочка, похоже, соглашалась во всем. Кроме одного. Сэлинджер не хотел, чтобы Джерри исправлял опечатки. Мало того, он разозлился, узнав, что тот их исправил, не посоветовавшись сначала с ним.
— Не понимаю, — промолвил Роджер. — Сэлинджер, кажется, даже рассердился, когда услышал, что я их исправил… — Он замялся, не зная, стоит ли упоминать об этом случае, который чуть не обернулся катастрофой. — В какой-то момент мне даже показалось, что он сейчас скажет: «Все отменяется». Из-за этих мелких опечаток. Но так и быть, я вернул опечатки на место.
— А Джерри объяснил, почему их нельзя исправлять? — спросила я.
Честно говоря, я предвидела, что Сэлинджер так отреагирует, даже не знаю почему. Я подозревала, что ему нравилось держать контроль в своих руках абсолютно над всем: вот попросил бы Роджер разрешения исправить опечатки, он бы ответил: «Конечно же исправляй, какой вопрос!» Но Роджер сделал это без разрешения, и Сэлинджера это, само собой, вывело из себя.
— Не совсем. — Роджер заговорил тише; прилив адреналина после обеда с Сэлинджером иссяк, когда он начал вспоминать все то, что прошло не очень удачно. — Точнее, нет. Он просто сказал, что хочет, чтобы повесть напечатали в точности так, как она выходила в «Нью-Йоркере». Он будто бы хотел сказать, что эти отпечатки намеренные. Хотя не сказал ничего такого, конечно. Но знаешь, я понял…
Роджер вдруг замолк; я даже решила, что он повесил трубку или связь прервалась. Но потом он откашлялся.
— Все в порядке? — спросила я.
Мне нравился Роджер. Правда, нравился. И я не хотела, чтобы он все испортил. Второй такой случай с опечатками мог оказаться роковым.
В начале июля я попала на вечеринку, устроенную на крыше здания, где находилась редакция «Нью-Йоркера», и несколько часов проговорила с двумя молодыми редакторами «Нью-Йоркера». Они были старше меня всего на пару лет и на несколько лет моложе Дона и одевались, как карикатурные ученики подготовительной школы или герои фильмов Уита Стилмана. Другими словами, парни выглядели именно так, как я себе представляла редакторов «Нью-Йоркера», если бы решила поразмышлять на эту тему и представить людей, создававших журнал, столь глубоко повлиявший на мою жизнь. Я никогда не думала об этом и даже не мечтала, что окажусь в одной комнате с этими людьми, тем более — за одним столом с ними и в центре их внимания, как случилось в тот вечер. С подросткового возраста я не пропускала ни одного номера «Нью-Йоркера», следуя сложной и налаженной читательской системе отца: начинала с кинообзоров, далее переходила к театральной рубрике, рубрике «О чем город говорит», потом к длинным статьям. Но истинную культурную значимость «Нью-Йоркера» я осознала лишь в колледже. Мне казалось, что это журнал для тех, кто живет в Нью-Йорке или родился в Нью-Йорке, как мой отец. «Нью-Йоркер» — значит для ньюйоркцев. Я также считала, что о журнале никто не знал, что это тайна для посвященных, и только мы с отцом его читаем, потому что в нашем маленьком консерваторском городке никто больше его не читал. «Таймс» тоже читали только мы.
Редакторы «Нью-Йоркера», разумеется, знали о нашем агентстве — они возникли примерно в одну эпоху, их истории переплетались. Мы поговорили о Фицджеральде, я отвечала на обычные вопросы про Сэлинджера — нет, я его не видела; да, репортеры по-прежнему ему звонят; нет, я не в курсе, работает ли он над новым романом. Я рассказала о неких странностях в агентстве, о тайных ритуалах — розовых карточках, печатных машинках, стаканах с якобы водой на столе Кэролин. Люди из «Нью-Йоркера» посмеялись. Даже их офис, как выяснилось, был полностью компьютеризирован, и никто там не начитывал письма на диктофон, несмотря на окружавшую журнал ауру старомодности. Впрочем, и до «Нью-Йоркера» уже дошли слухи о том, как чудно в нашем агентстве все устроено — в издательском мире все об этом знали, — и мои новые знакомые жаждали узнать подробности. Поэтому я рассказала о письмах Сэлинджеру, о японской девочке, писавшей ему на бумаге «Хеллоу, Китти», о многочисленных ветеранах и той несчастной женщине, чья дочь умерла. А также о чокнутых, чьи письма часто были написаны на грязных ошметках бумаги огрызками карандаша, оставлявшими грифельные разводы. О ребятах, писавших, подражая Холдену.
— Дорогой Джерри, старый ты пройдоха, — воскликнула я, изображая этих читателей, — мне будет страсть как приятно, коль ты найдешь минутку и черканешь мне в ответ пару строк.
— Не может быть, — ахнул один из моих новых знакомых, — серьезно?
— О да, — ответила я.
