Я достала бланк агентства и стала печатать ответ нидерландцу. Читатели часто вспоминали об этих утках из Центрального парка. В детстве я тоже кормила их с папой, в том числе и в холода. Я хорошо помню, как стояла у озера где-то в Ист-Сайде, рядом с музеем «Метрополитен», в двубортном пальтишке, которое носила лет в шесть, и закоченевшими пальцами отрывала кусочки хлеба. Может, нидерландец прав, и утки действительно живут в Центральном парке всю зиму?
Девочке из школы-интерната я отправила стандартный ответ, но не удержалась и добавила строку от себя, мол, мистер Сэлинджер предпочитает, чтобы его рассказы каждый интерпретировал по-своему, и потому не берется объяснять и комментировать их. «Даже если бы я могла передать ему ваше письмо — а я не могу по причинам, указанным выше, — он вряд ли бы ответил на ваш вопрос. Если в рассказах мистера Сэлинджера присутствует двусмысленность, это намеренный ход. Как вы наверняка знаете, его часто спрашивают, беременна ли Фрэнни (Сэлинджера действительно все об этом спрашивали, я знала это из писем читателей и разговоров с Хью, хотя не имела понятия, почему кому-то это важно), но он настаивает, чтобы читатель сам догадался, так это или нет. В литературе, как в жизни, порой нет однозначных ответов». Мне не хотелось заканчивать письмо; я хотела добавить, что твердость в убеждениях важна, что нужно учиться самостоятельно решать споры, не спрашивая совета у авторитетных фигур, что сам факт, что она написала Сэлинджеру, зная, что тот вряд ли ответит, свидетельствовал о ее смелости и предприимчивости, и ей следует и дальше развивать эти качества; что мир за пределами закрытой школы для девочек гораздо сложнее любых рассказов, и ей придется научиться мыслить самостоятельно, если она планирует в нем жить. Мне почему-то казалось, что если бы Сэлинджер писал это письмо, он ответил то же самое или посоветовал девочке читать стихи, а не «Фрэнни и Зуи». Но я не стала это добавлять. «С наилучшими пожеланиями, — напечатала я. — Джоанна Рэйкофф».
Казалось забавным, что я раз за разом подписываю письма своим именем. Ведь та я, что писала эти письма, на самом деле не была мной. И так же не я настоящая отвечала на звонки, успокаивала Роджера и вкрадчивым голосом сообщала продюсерам, что «мне очень жаль, но мистер Сэлинджер категорически против театральных адаптаций и экранизаций своих книг». Все это была не я, а версия меня — та я, какой я становилась в агентстве.
А потом я вдруг осознала — настоящей была та я, что боязливо, чтобы никто не услышал, разговаривала с Сэлинджером о поэзии. Это была настоящая я, хотя он по-прежнему не мог запомнить мое имя.
В половине первого делопроизводитель выключил настольную лампу и ушел. Через несколько минут я пошла в туалет через приемную и заметила, что Пэм тоже отправилась домой.
В августе в Нью-Йорке никто не работал.
Я уже возвращалась на рабочее место, и вдруг зазвонили телефоны. Так бывало всегда, когда уходила Пэм: начинали трезвонить все телефоны разом. Я бросилась к своему столу и, запыхавшись, сняла трубку. Сиплый голос выкрикнул имя моей начальницы, добавил «пожалуйста». Легок на помине.
— Джерри! — прокричала я в трубку. — Это Джоанна.
— Джоанна. — Сэлинджер чуть понизил голос. Хотя я привыкла к его крикам и они уже не казались громкими. — Они посадили тебя на телефон?
— Пэм пришлось уйти пораньше, — пояснила я.
— Ясно, — сказал Сэлинджер. — Только не позволяй им посадить тебя на телефон! Так на всю жизнь и останешься секретаршей. А ты поэтесса.
— Начальницы сегодня нет, — выпалила я, заранее пресекая разговор о поэзии, всегда заставлявший меня сильно нервничать.
— Она в последнее время редко бывает у себя, — заметил Сэлинджер. — Надеюсь, все в порядке?
Джерри был первым человеком, заметившим, что летом начальница часто отсутствовала.
— Да, — соврала я. — Просто рукописей накопилось.
— Ну, хорошо, хорошо…
Раздался треск статического электричества, будто говоривший терся о трубку щекой.
— Я могу вам помочь? — Я знала, что мне не положено помогать Сэлинджеру.
— Нет, нет, — отказался он. — Есть пара вопросов по поводу «Шестнадцатого дня». Но это не к спеху.
— Ладно, — сказала я. — Я здесь пробуду до половины второго, если вам что-то понадобится.
— Хорошо. Будь здорова.
Я повесила трубку и взглянула на стеллаж с книгами Сэлинджера; все названия на корешках были напечатаны горизонтально, так что не приходилось выкручивать шею. Было почти полвторого. В офисе не осталось никого. Сегодня мой телефон звонил один раз. Я встала и сняла с полки книги в бумажной обложке: «Над пропастью во ржи», «Девять рассказов», «Фрэнни и Зуи», «Выше стропила, плотники», «Симор: введение». Восемь месяцев я смотрела на эти книги, и их названия уже отпечатались в моем мозгу. Иногда, когда я шла по Бедфорд или Мэдисон-авеню, они всплывали в моей памяти ни с того ни с сего, и я повторяла их, как мантру. Перед сном названия книг Сэлинджера порой возникали перед моими закрытыми глазами: коричневые, горчичные или белые буквы на бирюзовом или кремово-белом фоне.
