Я взяла сумку и убрала в нее книги, повесила сумку на плечо и вышла за дверь.
Я думала пойти в Музей современного искусства или в кино, а может, в «Метрополитен», куда раньше любила ходить одна, а теперь приходилось делать это с Доном, но очереди в музее наверняка были огромные, а в кинотеатрах летом показывали одни блокбастеры. Я могла бы позвонить друзьям или зайти в гости, но кого я могла назвать другом? Где они, мои друзья?
Поэтому я сделала то, что сильнее всего хотела, и знала, что в конце концов сделаю именно это: пошла домой и села читать. Сперва я прочла «Фрэнни и Зуи», потому что мне стало интересно, беременна ли Фрэнни. Кроме того, мой отец любил эту книгу и сопереживал Зуи — тот тоже был актером, как мой отец когда-то. Следом я прочла «Выше стропила, плотники», «Симор: введение» и «Девять рассказов». Наконец, утром в воскресенье, под звуки барабанившего в окно дождя, попивая очередную чашку кофе, я начала читать «Над пропастью во ржи». Я читала и читала. Не перестала читать, даже когда мне позвонила Эллисон, улизнувшая со свадебных торжеств, чтобы справиться обо мне. Лишь изредка я отрывалась от чтения, чтобы съесть персик, кусочек сыра или выпить стакан воды. Я носила книгу с собой в ванную, как Зуи носил с собой сценарии, а в понедельник, в День труда, обнаружив, что холодильник пуст, я взяла «Над пропастью во ржи» и отправилась в средиземноморское кафе на углу, заказала яичницу с хариссой и продолжила читать, потом пошла домой и дочитала книгу с мокрым от слез лицом.
В произведениях Сэлинджера не было приторности. В них не было ностальгии. Я рассчитывала обнаружить сказочки о вундеркиндах, гуляющих по улицам Нью-Йорка, но прочла совсем другое.
Сэлинджер оказался совсем не таким, как я ожидала. Совсем не таким.
Он оказался мощным. Мощным, смешным и бьющим прямо в точку. Я влюбилась в него. Мне понравилось все — от первого до последнего слова.
Вы читали Сэлинджера? Наверняка читали. Помните момент, когда впервые встретились с Холденом Колфилдом? Помните, как затаили дыхание, поняв, что этот роман, этот герой, этот тип повествования и взгляд на мир непохожи на все, с чем вы встречались прежде? Возможно, вы были подростком, озлобленным на всех и негодующим, и думали, что никто не понимает вашей сложной души; и тут возникает Холден, зеркало ваших невысказанных чувств. А может, как парнишка их Уинстона-Салема, вы думали о Холдене, когда жизнь начинала казаться невыносимой, и он успокаивал вас и вызывал улыбку. А может, подобно той обреченной девушке, в чьей крови множились раковые клетки, пока она лежала на диване и читала, вы любили точность и многогранность языка Сэлинджера, скупой слог его ранних рассказов — «Хорошо ловится рыбка-бананка», «Дядюшка Виггили в Коннектикуте», «Перед самой войной с эскимосами». Эти рассказы, исполненные символизма, заставляли вас смеяться, а сердце — рваться на клочки.
А может вам, как мне, понравилось все. Мне понравился Холден, его горестное негодование; Симор, шепотом рассказывающий даосские притчи своей сестренке в колыбели; Бесси Гласс в домашнем халате с инструментами в карманах, сокрушающаяся насчет квартиры; Эсме… Ну, Эсме нравилась всем без исключения. А больше всего мне понравился Бадди Гласс, второй сын, выступающий рассказчиком во многих повестях о семье Гласс; тот самый Бадди, чья жизнь все глубже и глубже проваливалась в пучины горя. Кажется, он мне не просто понравился, я в него влюбилась.
Но, пожалуй, даже больше Бадди я полюбила Фрэнни и одноименный рассказ. Помните его? Помните, насколько он совершенен и лаконичен? Напомню сюжет: в Принстоне красивый малый по имени Лэйн Кутелл стоит на платформе и ждет свою девушку — это и есть Фрэнни, разумеется; она должна приехать и пойти с ним на игру. В кармане Лэйна лежит письмо, полученное чуть раньше на этой неделе; он так часто перечитывал его, что почти выучил наизусть, и когда Фрэнни сходит с поезда, эмоции переполняют парня, хотя их нельзя назвать любовью — Лэйн слишком ограниченный, чтобы любить по-настоящему, по крайней мере, в двадцать один год. То, что он испытывает, больше похоже на смесь нежности и собственничества с примешивающимся к ним чувством гордости — гордости, разумеется, за то, что такая красивая, умная и уникальная девушка, как Фрэнни, досталась ему. Но когда она спрашивает, получил ли он ее письмо, он притворяется, что не понимает. «Какое письмо?» — отвечает он. Он еще очень молод.
