«Доброе утро, планета!», — оказалось, огромный яркий плакат, разноцветные буквы которого вобрали в себя всю палитру радуги, всю ночь бережно готовился заботливыми червячками, ставшими от неясного смутного пока восторга розово-золотистыми, как вон те рассветные облака на ясном светло-голубом небе, что виднеются мне из окна.
Тут же вспомнился вчерашний вечер. Мы не обращали внимания на Ольгу и Никиту, не обращали внимания на дождь, не обращали внимания на ветер и холод, потому что долго-долго целовались… Как будто бы нам громовым голосом с неба сообщили, что если мы перестанем делать это, то в мире начнется апокалипсис, а если продолжим, вложив в это все свои тщательно скрываемые эмоции и желания, то всюду воцарится счастье. А так как мы все-таки были Чипом и Дэйлом — глупыми спасателями-бурундуками, то нам пришлось выбрать второе. Потому что они «всегда спешат туда где, ждет беда».
Если бы Маринка и Лида пристали ко мне с вопросом: «расскажи, как это было?!» — а они делали это уже не раз — я бы ничего им не сказала. Лишь загадочно бы поухмылялась, как сова, и многозначительно посмотрела бы на подружек.
Я бы промолчала не потому, что стеснялась, а потому что думала, что эти воспоминания могут принадлежать только двум людям — мне и ему. И делить их с кем-то еще в тот момент совершенно не хотелось. Мой Смерчинский, мой поцелуй и мои воспоминания. Всех остальных прошу убрать наглые шаловливые ручонки и выкинуть загребущие намерения из мозга.
Наверное, я бы просто сказала девчонкам, что мы долго целовались, не вдаваясь в подробности. Похвасталась бы, что у Смерча широкие плечи, ловкие и ласковые пальцы и удивительно наглые губы, и что он в этом деле — целовательном — настоящий профи.
Наверное, куда подробнее бы я рассказал о том, как мы бегали по дорожкам парка друг за другом все под тем же дождем, смеялись, дружно ругали недоумевающего Черри, которого Анька отправила вон из парка, как только вернулась с «задания» — она написала его дружку-«помойке», чтобы те резко делали ноги; а еще мы фотографировались на цифровик Смерчинского, который оказался водонепроницаемым.
Как мы до этого додумались? Не знаю. Все произошло как-то спонтанно. Дэн догнал меня у детского розового паровозика, в котором катались совсем уж малыши, и который стоял сейчас неподвижно, обнял одной рукой и уставился на меня каким-то шальным взором. Парень не спешил отпускать меня, смотрел прямо в глаза, а наши носы касались друг друга, как будто мы со Смерчинским оба были эскимосами, решившими попрактиковать свой необычный поцелуй.
— Что? — осторожно спросила я тогда, глядя, то на мелькавшую справа белую молнию, то на него. Губы у Смерча были полуоткрытыми, как у ребенка, увидевшего новую игрушку, которую злая мама долго не покупала ему, а потом раз — и подарила на Новый год.
— Ротик закрой, муха залетит, — не поленилась сказать я, не отпуская его плеч — о да, моя душа добралась до них и заставила пальцы крепко-крепко в них вцепиться.
— Просто смотрю, — отозвался он полушепотом, который я с трудом расслышала из-за шума дождя, бьющего в асфальт тяжелые струи с маниакальным упрямством, и наклонился ко мне.
— В глаза? — спросила я, разглядывая его мокрые ресницы
— В глаза. Хочу запомнить их выражение.
— Ты сможешь их сфотографировать.
— Отличная идея!
Миг, и мое лицо осветилось вспышкой — Дэнни достал фотоаппарат отработанным движением фокусника. Цифровик оказался водонепроницаемым.
Не знаю уж, как это смотрелось со стороны, но мы, мокрые уже едва ли не насквозь, фотографировали друг друга и фотографировались вместе: серьезные и строящие рожи, довольные и слегка обескураженные друг другом.
Веселье закончилось в тот момент, когда я вдруг достала из кармана телефон, чтобы посмотреть время и увидела с десяток пропущенных звонков от мамы. Пришлось ей перезванивать, выслушивать ее гневные крики, объясняться, врать, говорить, что я бегу домой из библиотеки, косясь при этом на тихо смеющегося Смерча.
— Если я не приду домой в ближайшие полчаса, мама меня убьет, — загробным голосом сказала я ему, когда связь отключилась. Мама обещала меня собственноручно задушить, когда я приду домой. Она, оказывается, звонила мне уже несколько часов и совершенно безрезультатно — у меня был отключен звук.
— Я довезу тебя, Чип, — тут же сказал Дэн. По идее, это должно было звучать, как предложение, но мне показалось, будто бы он просто ставит меня в известность о принятом решении.
— На твоем «Выфере»? — обрадовалась я, тут же вспоминая красно-белого красавца. — А ты ведь обязан мне одну поездку!
— На нем. Раз обязан, то повезу, — согласился парень.
— Какой-то ты странный, — сказала я, решив попереживать из-за гнева мамы непосредственно дома.
— Я? Я обычный. А ты… тебе нравится…
— Мой букет! — перебила я его вдруг. — В кафе мы забыли мой букет! Его сто пудово кто-нибудь да спер!
— Я подарю тебе новый, — он протянул мне руку и сказал. — Побежали до байка, Чип?
И мы действительно побежали.
