Перед глазами мелькают какие-то люди, басы нещадно жалят перепонки, а в ушах всё ещё стоит его хохот. С чего я вообще взяла, что он предпочтёт мою компанию? Возможно, это его приглашение в свой дом — просто акт вежливости, ведь мы вроде как дружим? От этого слова меня тошнит. Я не хочу дружить с Исайей Ричи. Я грезила о том, что однажды смогу стать его девушкой, не меньше. Смеюсь, ужасаясь своим мыслям. Поднимаюсь по ступенькам на второй этаж, стараясь не разлить те два коктейля, что несу с собой. Они — разного цвета, и я уже думаю, с какого начну.
Иду в самую дальнюю комнату. Толкаю дверь, и, к счастью, не застаю там совокупляющуюся пару. На этаже вообще никого не видела. Может, вход гостям сюда запрещён?
Музыка почти растворяется, и я блаженно выдыхаю. Ковыляю до подоконника и раздвигаю толстые занавески. Залезаю прямо туда, опасно наклоняя розовый напиток. Довольная успешным манёвром, разглядываю сад, вид на который открывается из окна. Думаю о том, как же здесь красиво. И ненавижу своих родителей за то, что мы всю жизнь живём в нищете. В старом доме, где вечно всё ломается и по очереди выходит из строя. Мать ездит в больницу на старом авто. А я вынуждена таскать старые шмотки как можно дольше, потому что на новые у неё денег нет. Особенно сейчас.
Когда-то мой отец отказался от щедрого предложения своих родителей. Пошёл работать пожарником вместо того, чтобы делать карьеру банкира. Что может быть глупее? До сих пор не понимаю, зачем он так поступил. Был момент, когда они с матерью могли позволить себе если не всё, то очень многое… Вот и остались эти тарелочки на стене, как единственное напоминание о безоблачном прошлом. Да и об отце в том числе…
Я плачу, вспоминая папу. Второй раз за сегодняшний вечер. Мне его очень не хватает, несмотря на то, что прошло уже много лет. Мать тоже не смирилась с утратой, всё ещё ревёт по ночам в подушку, а я, лёжа в своей кровати, обвиняю её во всех бедах. Неужели не могла настоять на том, чтобы выбрал нормальную профессию? А не ту, где надо день ото дня рисковать собой, спасая других.
Дверь распахивается, и в комнату вваливаются двое. Исайю я узнаю сразу, почти мгновенно. По рубашке, волосам и смеху. С ним та самая девица, которая усердно ёрзала на коленях. Роняю бокал, потеряв координацию от количества выпитого алкоголя. Блондин резко оборачивается и вглядывается в темноту.
— Фостер?
Звучит так, словно он удивлён тем, что я ещё не соизволила убраться домой.
— Да. Я всё ещё здесь, — извещаю надтреснутым голосом, отворачиваясь к окну. Разглядываю выложенные камнем дорожки, красиво подсвеченные дизайнерскими фонарями.
— Погуляй-ка, — не совсем вежливо вдруг говорит он своей даме.
Слышу, что идёт в мою сторону. Останавливается совсем рядом. По запаху понимаю. Я всегда очень тонко чувствую его присутствие.
— Тэми, тебе пора домой, — произносит он, и я начинаю смеяться.
— Какая забота.
— Ты чего такая злая? — искренне недоумевает он.
Поворачиваю голову и разглядываю драгоценный объект своих желаний: волосы взлохмачены, а небесные глаза блестят от уличного света.
Как бы тебе доходчиво объяснить? Я обижена, ведь думала, что ты действительно мной заинтересовался, потому и позвал на свидание. Но… в итоге привёз домой и бросил пить в одиночестве, потому что грудастые модели более предпочтительная для тебя компания. Чего уж делать рядом с убогой Тэми?
Естественно ни одно слово так и не покидает моего рта. Я слишком труслива, чтобы выплеснуть всё это в лицо.
— Хочешь со мной? — предлагает он, доставая какую-то скрутку, похожую на самодельную сигарету. — Не бойся, это не наркотики.
— С чего ты взял, что мне страшно? — говорит во мне абсолютно новая Тэми.
Он довольно кивает головой и щёлкает зажигалкой. Зажимает сигарету губами и крепко затягивается. А я ловлю каждое его движение и смотрю на то, как он выпускает дым. В нос ударяет какой-то травяной запах. Исайя протягивает сигарету мне, и я с умным видом обхватываю её губами, будто делаю это не впервые. Тут же терплю фиаско. Начинаю кашлять. Он смеётся и гладит меня по голове.
— Не торопись. Сначала всегда так…
Не знаю сколько проходит времени, но комната погружается в дурман. Мы — в дыму, в теле приятная лёгкость, а в голове — лайтовая пустота. Мои щёки уже устали смеяться, но остановиться не под силу. Исайя снова прикладывает к губам бутылку Джек Дэниэлс, а потом я забираю её из его рук и тоже пью, уже совсем ничего не соображая.
— Я — в хлам, — заключает он, и мы снова смеёмся.
Если он в хлам, то я своё состояние даже охарактеризовать не могу. Меня унесло напрочь. Никогда в своей жизни я так не пила.
— Надо прилечь, — Исайя сбрасывает с себя туфли и лезет на огромную кровать, что стоит у стены в центре комнаты.
У меня кружится голова, но мне не тошнит, и я не чувствую себя плохо. Скорее, я вообще не понимаю, что со мной происходит.
— Иди сюда, Фостер, вывалишься ещё в пруд из окна, — хохочет он, и я тоже не могу удержаться.
