Юсупов продолжал постоянно звонить и писать. Не брала трубку. Не открывала сообщения. Знала, что если отвечу, то пропаду. Он сразу поймет, что я все так же стремлюсь к нему, как к своему свету. Как к источнику жизни. Глеб звонил так настойчиво, что мне пришлось его заблокировать везде, где только можно. На занятия не ходила, да и из дома тоже не выходила. Ждала, когда он уедет. Чтобы не сорваться. Не дать себе шанс все испортить!
Все, что я делала, это лежала в своей комнате и плакала. Дошло до того, что мой организм перестал принимать нормально пищу. Меня словно отключили от источника питания. Моими вечными спутниками стали носовые платки и бесчисленное количество ингаляторов.
Пока Бруно находился в больнице, мама от отчаяния позвонила Люсиль и Тилю. Друзья сразу же откликнулись. Приехали. Они просто сидели рядом с моей кроватью и молчали, потому что молчала я. Через неделю Люсиль пришлось уехать, а Тиль задержался еще на несколько дней. Я, правда, не понимала, зачем, но и не спрашивала.
Бруно выписали из больницы четыре дня назад. А еще через два дня Глеб улетает в Лос-Анджелес. Роднин, да и родители Глеба напрягли все свои связи и перевели его там в университет со спортивным уклоном по программе обмена.
Не представляла, как буду жить без него. Как буду ходить в универ и больше его не видеть. Не разговаривать. Не чувствовать. Не касаться.
Разговаривать! Мы с ним не говорили с того самого дня. Под надзором Бруно, я написала лишь смс Глебу, где сообщила, что мы расстаемся. Что его жестокость разрушает меня. И что я никогда не смогу быть с парнем, который ударил человека, меня воспитавшего.
Все это чушь. На Бруно мне абсолютно наплевать. А вот то, как ранили эти не имеющие вес слова единственно важного для меня человека, разрывало сердце на части. И я плакала. Плакала. Плакала. Без остановки. Не знаю, откуда в моем организме взялось столько жидкости, но поток слез не иссякал.
— Яся, пойдем ужинать. Ты прозрачная уже, — на ломаном русском произносит Тиль и пытается поднять меня на ноги.
Оттолкнула его руку. Мне не хотелось, чтобы кто-то трогал меня. Касался. Вся я без остатка принадлежала только Юсупову. Все остальные прикосновения мне казались неправильными, чужими, недопустимыми.
Тиль на мой жест лишь тяжело вздохнул и взглядом показал на дверь. Он переживал за меня. Все время заикался и переходил на свой родной немецкий. Он всегда, когда нервничал, не мог и двух слов на русском сказать. Раньше мы часто с Люсей его за это дразнили и подшучивали. А он нам даже ответить как следует не мог.
Умываюсь и иду к столу. Это тоже условие Бруно. Мы все должны сидеть за одним столом. Всегда. Там мы даже не разговариваем, но это не мешает ему сверлить меня своим тяжелым взглядом. Отчим словно специально заставляет меня смотреть на дело рук Юсупова. Гематомы почти сошли за это время, но кое-где еще есть желтые синяки и незажившие швы на брови и скуле.
— Тиль, как тебе в России? — спрашивает любезно Бруно моего друга.
— Чудесно, но уже завтра я буду вынужден вас покинут. Учеба.
Они говорят на немецком. Все за столом его прекрасно знают, так что им нет нужды напрягаться и выговаривать сложные русские слова. И при звуках их голосов меня начинает потряхивать. Несколько дней держится небольшая темпера из-за моего плачевного состояния. Мама приготовила овощное рагу, которое я могу глотать, не жуя, но даже пару ложек в себя затолкать не получается. Пью воду небольшими глотками. Вот и вся моя еда на протяжении почти трех недель.
Когда Бруно начинает обсуждать погоду в Дрездене, отодвигаю стул и готовлюсь выйти из-за стола. Меня немного качает, но я справляюсь и кладу салфетку на стол.
— Сядь и съешь что-нибудь еще, — вдруг обращает на меня свое внимание отчим, глядя своим колким взглядом.
— Я не голодна, — произношу безжизненно и продолжаю подниматься.
— Я сказал, сядь! — вдруг гремит он на всю кухню, и все присутствующие вздрагивают.
Мама уже открывает рот, чтобы как всегда, вступиться за меня, но тут раздается звонок в дверь. Он спасает меня от того, чтобы послать Бруно далеко и надолго. Молча разворачиваюсь и иду смотреть, кто пришел.
Открываю дверь, даже не посмотрев в глазок. Просто толкаю ее вперед и замираю. На пороге стоит Глеб. Он выглядит взъерошенным, невыспавшимся и обросшим щетиной. Еле стон сдерживаю и желание кинуться в его объятия. Позволяю себе сделать только громкий судорожный выдох через губы и вцепиться ладошкой до боли в дверную ручку.
Мы молча рассматриваем друг друга. Глеб хмурится. Ему явно не нравится, как я выгляжу. Бледная, худая, обескровленная, безжизненная.
— Ясь, домой пошли, — шепчет хрипло он наконец и протягивает мне руку.
Хочется заорать в голос. Завыть зверем. Упасть замертво. Больше всего на свете мне хочется вложить свою ладонь в его, но я не могу. Либо погибну сама, либо погублю его.
— Нет, — выдыхаю еле слышно и мотаю головой.
— Ясь, хватит. Не паникуй. Мы найдем выход. Я никуда не поеду. Мы вместе останемся. Слышишь меня, малыш? — его голос срывается.
