Далее он начал названивать и со временем доложил, что контингент грядет. Признаюсь, уповая на возрастные преференции я затаил тусклую мечту отхватить кусочек экзотики. Однако по прибытии представительниц в лице двух неопрятных, луноликих, постоянно хихикающих казашек поползновения мгновенно унял.
Кончилось тем, что Умен, доктор и женский состав остались в номере, я отправился провожать академика. А того таки повело к пассии. За порог Таня — очень даже миловидное существо, с невеликой, стандартной родинкой на щеке — даже не пустила, но, выслушав отчет Дули относительно проведенного дня, строго внушала:
— Вы знаете, как я к вам отношусь, Акдуалет Латипыч, но не можете требовать от меня терпения. Звонила ваша жена, и она встревожена. Однако товарищ может остаться, если нуждается в гостеприимном участии.
Я кровно обиделся за друга и принципиально поволок того прочь. Пришлось тащиться с ним на другой конец города, причем оплачивать такси из своего кармана. На прощание дружище скосил на меня глаза и угрюмо спросил:
— Ты видел, какая у Таньки родинка?
— Угу, — смиренно кивнул я.
Дуля вперил в небеса указательный палец:
— То-то! — и гордо развернувшись, нетвердо посеменил в подъезд.
Наука — творческие, дивные люди.
Нос картошкой, на носу багровая бородавка, да и ниже сплошные стигмы. Походка у нее крикливая, несуразная, смесь галопа и спортивного шага. Любительница шляпок, причем фасона начала прошлого века, морские шапочки с пером. Где берет — первейший вопрос. Оказывается, выделывает сама — модистка, нате. Вообще, надо признать, умелица… Голос гортанный, тех кто слышит впервые, пробирает небольшой испуг. Появляется всегда не вовремя: либо к ужину, либо после интенсивных процессов, когда усталость.
Самое удивительное, что у нее было немало мужчин. Причем отнюдь не последних. Замужем, впрочем, не существовала… Когда она умерла (рак), все почувствовали… э-э… кротость. Почти не произносили панегириков — а что скажешь?
Ночью в день похорон Кострову вспомнилось. Является как-то — надутая, озабоченная, неприбранная.
— Ну? — спрашивает он.
— Ты понимаешь, мне почти не приходят сны, а тут приснилось, что я русалка. И все прекрасно, отчего не побывать, однако вдруг от меня отпал хвост и возник винт. Да ладно бы. Вообрази, нос мой превратился в рулевой плавник и я им управляю, как дура. Слава богу, до якоря дело не дошло…
Она помолчала и грустно вскинула глаза:
— Что это было?
— Да забудь — напраслина.
— Нет, ты не понимаешь, каждая минута имеет значение…
Кострова всегда сопровождало чувство, что она обладает величайшей способностью — быть счастливой. И ее саму томит укор от неумения поделиться этим свойством.
Пришла Артему некая мысль. Давно и безоговорочно разделил он женское воинство на две неравные части — бабы и женщины. Баба завистлива, злобна, корыстна… ну и так далее — весьма универсальное существо. Но вот женщина? Да черт знает (именно он), что за сооружение.
Где-то Костров прочитал: «Мечта — сущность бога». В иной вещи: «Давно Кретов подметил, было неприятно смотреть, когда женщины едят. И в один спокойный момент пришла разительная мысль. Он в буквальном смысле обожествляет женщину. Натурально, в самом прямом виде. Еда — ну представьте бога жующим — и прочие вещи, — все это не должно проходить через женщину, ибо она есть одно из мерил высокого».
Улавливаете, отчего вспомнилось?… Женщина.
Приходит к Кострову как-то дочь.
— Слушай, пап, нам контрольную задали к завтрашнему дню (училась дитя в университете). Э-э… погоди, — извлекает листок, читает: — Социологическая интерпретация образа времени на основании эссе Зигмунда Баумана… — Подает эссе. — Вот. Изобрази.
Был он самую малость подшофе. Ну, стало, почитал Зигмунда, покумекал, посопел. И тюкнуло хотите вдохновением, хотите куражем (на груди присутствует — сами понимаете), — изладил довольно резво некое. Вот оно (в изрядном сокращении).
«Образ времени — какая безответственная и вожделенная категория. Уже в силу того, что знание, опыт, память и прочее составляют степень и мотивацию личного участия и самочувствия. И действительно, социологически интерпретировать образы времени (с исторической точки зрения) видится наиболее удобным, отыскивая некие отвлеченные знаки, характеризующие экономические, психологические, физиологические и иные уровни. Зигмунд Бауман выбрал четыре категории:
Однако с точки зрения человека подвергнутого прелестям диспропорций, кои формирует исторический момент, как то, дерзостные и не всякому доступные проявления гедонизма и навязчивая обозримость оных для масс прозябающих, данные образы вряд ли устойчивы в общественном сознании.
