По утрам легкорастворимые кисеи снов, холодный туалет, неуютное втекание тела в мороз улицы, унылый день с искусственно бодрящими себя людьми, чаще безальтернативными — стало быть, возгонка себя до них, о чем не думаешь, но где-то под яблочком горчит — и придуманные вечера с дежурными шутками и неистребимым поиском откликов. И те полчаса скомканного под одеялом себя — мечтающего и зряшного. И жизнь.
Чудилось, что день представлял из себя канитель из вещиц в сносках — настолько они были второстепенны и способны лишь обозначать что-нибудь с кем-то поистине произошедшее.
А теперь выходные. По ним случалась погода. От промозглой с просом снега до всеобъемлющей голубизны (без сравнения — синевы). Сами понимаете, под выходные не ударяли вкусные сны — так, мелочевка. Но констатировать это не хотелось, ибо глаза попадали в свет и сокращали переход. Другой разговор, нега существовала — организм томился склонностью ворочаться и оставаться горизонтальным. Шумы имели прямой облик и способность вызвать подозрение, что когда неплохо, это хорошо.
Любимый гнев Славы, соседа по жилью, хирурга, тоже вахтовика.
— Слушай, ну сколько можно, у тебя же есть своя бритва!
Егор смотрел ласково из-под одеяла. Непременно нужно было не молчать, и он бормотал: «Есть».
— Я же вижу, что ты пользовался. Она лежит не на месте.
Егор в этот раз не пользовался (случалось и хапнуть, когда тупилась своя — он вечно забывал купить новые), это рылась хозяйка, притащившаяся под предлогом забрать некую вещь, но в реальности с целью клянчить денег, или просто ныть. Но понятно, что надо обкорнать эту дивную тишину. Может даже нарушить, ибо организм все одно найдет прелесть — поскольку выходные.
— Виноват… — Он убирал глаза, говорил нарочито монотонно: — Ну хорошо, ударь меня по лицу. Понимаю, что заслужил, и если ты этого не сделаешь, я не смогу жить. Ты хочешь, чтоб я застрелился?
Славка бесился, атмосфера приобретала каверзный настой, и Егор был вынужден вставать.
Хлюпая чай, Славка доказывал:
— Там горные лыжи выбросили — класс. Раздают по дешевке — кому здесь горные нужны? Москвичи чурекам скинули. Те знают, что скай, а дальше — голый васер.
Хлюпая чай, Егор произносил:
— Зачем тебе горные лыжи?
— Ты меня поражаешь! — делал Слава лицо. — Куда теперь без горных лыж?
— Ты же вроде сперва жениться хотел.
Слава моргал.
— Да?… Точно… — Радовался, обнаружив идею: — Не, ну мы же на Урале живем. Плохонькие, а горы… Нет-нет, мы на Алтай поедем. Тетка у меня живет. Рыбалка — повеситься можно.
Шли по улице и Слава озабоченно горел. Егор не горел, а, утомившись от осознания выходного дня, недокучливо стрелял глазами в очень даже аккуратных дам и думал, что Славка чудный парень, но он ему не завидует. И вообще, давненько никому не завидовал — пора. Впрочем нет, давеча подвернулся клиент с тонким профилем и, кажется, московским говором. Или все-таки местным? Черт, а каким говором говорят телевизионные дикторы?
Вороны — вот уж кого ничто не берет. Черт, как замечательно хороводили они в Е-бурге над соседским кладбищем. Отменно из окна смотрелись. Как запоют, как поплывут, точь-в-точь прах — отличные. Между прочим и время знали. Взметаются, крича — и ровно, что прокуратура рядом.
А церковный звон?! А памятник Бажову, куда всякий раз Егор водил девочек, поясняя, что место неплохое — бомжи и собаки понимают.
Господи, очевидно как глупа жизнь, особливо когда проживаешь ее глупо! «Господи» — какое отчаянное обращение. Всуе. И сердце знобило: пфу как стыдно — не верим, а талдычим… Да бросьте, батенька — стыд! Этот похуже словес будет: блюдем себя, вид сохраняем, а приличный-то вид и есть пыль в глаза. Бабы верней, основательней: наружность держат цепко — так формой и берут. Остальное-то — муть, если порыть.
Посещала мысль: вообще неизвестно, кто примитивней — мужик, чи баба. Женщина разрабатывается искусством с большой охотой оттого, что наиболее связана именно с мужским инстинктом. Возьмите эротическую карту — ничто кроме вида женского тела не действует с такой быстротой. Даже страх — не говоря о голоде, который вообще нарастает постепенно — приводит чаще в растерянность, заставляет реагировать неконкретно.
А почему, в конечном конце, не «ну их…»! Камю, взять, сравнивал женщин с пираньями. Желаете иметь личную жизнь? — Тут вас и обгложут. Да-с!.. Следовал тяжкий вздох.
Иначе произнести, дело обратно кончалось Мариной.
Попался неудобный прохожий, головой мотнул, приветствуя, при этом веко дернулось. Егор ответил с фанерным оскалом… Короче говоря, сделал человеку зуб плохо, помучил… Нет, все-таки в кабинете сидеть верней. Тут веко не дернется: не общая территория. И это нужно, медик должен быть уверен. А тут — пойми, что хотел товарищ этим тиком сказать…
