Занятно, тотчас после речи Егор на предмет действительно посмотрел с немалым холодом и хоть не порвал окончательно, но сузил отклик, постепенно сведя на нет. Вскоре она казалась уже и непонятно зачем так вожделенной поначалу, а лучше — неприязненной. Пройдя время, Егор в ситуации вражды с какой-либо женщиной вспоминал момент, чем удавалось себя выручать. В делах с Мариной воспоминание не проходило напрочь, и даже наоборот, претензий хотелось…Грешил на обиду: впервые женщина — во всяком случае, так откровенно — им пренебрегла, однако временами вынужден был признаваться, что его неоспоримо тянет к девушке, и невозможность уяснить причину феномена заставляла предположить настоящую любовь. Начитанному Егору даже попадались мысли, что грех таковую терять; он сей же час корил себя за надуманность, а поскольку это равно было негативом, терзался неумением толково думать, неспособностью избавиться от мыслей и, выходило, от самого себя, что уже в прочие ворота не лезло… Если произнести сжато, угнетала трудность определить, что именно терзало — как раз присутствие девушки в мыслях, либо потеря натуральная, которая таковая не есть, поскольку Егора никто не отвергал.
Городок, прямо сказать, частенько донимал. Ветер попадался непростой, разносторонний и сбивал с хорошей мысли, что в суп надо будет добавить укроп, как совершала порой мама, говоря беззаботно: «Укроп не в упрек — впрок». В большом пальце варежки давно образовалась прореха, и его нельзя было спрятать, отчего коченели все остальные (да и в щеках щипало и мешало), и Егор думал, что некому поправить дело, и без женщины все-таки с нескольких точек зрения не то. Еще и свистало, и опять Егор обижался на гражданок. Помимо, населенный пункт оказывался нелюдимым, это уже ни в какие слова не ложилось. Скользило, что его обида — настроение, эмоция, но тут же добывалась такая горечь, что думать становилось неприлично.
Доводилось обижаться на обстоятельства. Стало дело, привередливая собака повадилась подле подъезда облаивать мужчину с головы до ног. Неслась, издалека углядев гражданина, звонко и тягуче тявкая. Войдя в близость, застывала и принималась доходчиво орать «гоу-гоу-гоу», отвернув от объекта голову и равнодушно на него косясь. И ведь облезлая, занюханная, — хоть бы, ей бог, что пристойное снаружи. Егор замирал, фукал — томило до сердечной гулкости. Уж и вицу приспособил в засаде.
Возьмите несварение желудка. Ровно те же продукты, что дома, а прижимало частенько. Неловко, право.
А то сказала однажды походя маломальская тетка (заинтересовалась Егором, смотрела мутно, с укором) — щуплая, в захирелом мутоне с другого плеча: «Хоть ярись, хоть мирись — тупик будет». Егор не расслышал толком, переспросил, и та пояснила: «Не эрудит ты. Далеко». Егор опять не усвоил, совсем расстроился, но отчего-то снова интересоваться поостерегся. Потом мусолил: ерундит, может — откуда эрудит тете известен? И зачем-то слова забрались, маяли. Сторониться стал существ в мутонах — таковые в богатом захолустье водились.
Между тем Север давал о себе знать всесторонне. Как они тут живут, знобило нутро, какова отрада? И шли мысли о цели жизни, прочая молодая муть. На бабах взгляд неумолимо застревал, — подлые, не дают человеку спокойно жить, умыкают в зависимость… Морщился. Снежинки: как на грех, симметричные поголовно, да и отличимые друг от друга неизменно. Это зачем?… Ну почему, скажите, одомашненные кошки ленивы и не нападают, а собаки рвутся? Однако же дикие кошки, львы, грызут без спросу всех вплоть до однородных детенышей — обратно молча, впрочем, с огромной тоской в очах. А вот африканские дикие собаки, коллективисты, добряки и проглоты — хоть людей не трогают, оными нелюбимы. Где логика? И отчего это царем природы назначена именно кошка?
Думы о женщинах донимали. Пытался сбить мысли, однако все одно шло несуразное нытье: так и не добрался, к примеру, до классической музыки, которая проникновенна, судя по американским кинофильмам; почему, вкраплялось, мама, вправду туманящая глаз при Чайковском, не повлияла, а поются, когда точишь зубы щеткой, песни Калерии… И обратно, женщины формалисты: покажи всякой что-либо необычное, скажет, ужас; убеди, что это модно — очарование. Мода, как известно, стереотип.
Впрочем, ударит северное сияние, озарит немыслимой красотой. Зашорит ум первобытным чувством удивления, божественными раскатами — не до размышлений. Правда, два раза толком и видел — сполохи-то случаются, но эти уже так, заусеницы. И белизна вдоль и поперек, и пространства, которые что-то в организме делают, — сволочи!
Прочитав из шкафа домохозяйки Чехова и выяснив, что есть персонажи, которые «умеют разговор даже о погоде непременно сводить на спор», к себе охладел. Конечно временно — и Чехова не полюбил. Даже определился как-то, имея в виду вообще литераторов — козлы. Иначе озвучить, гуляло в голове…
