— Ты можешь поспать со мной в комнате, — тоном, не допускающим возражений, заявила я. И если бы кто спросил, что мной двигало, откуда родилось такое упрямство, я не ответила бы сама. — Пока милорд не придет, потом встанешь и уйдешь.
— Только платье ваше почищу, ваша милость, и сразу приду.
Вода в ванне была приятно-горячей, и меня понемногу разморило. Я слышала словно сквозь сон, как кто-то ходил по спальне, и нежилась, лениво плеская мочалку в воде и пробуя разные ароматные мыла. Сколько их было, не передать, и внезапно меня осенило, что их положили специально, их не было здесь еще с утра и не было в моей ванной. Мой муж так распорядился или…
Меня подкинуло так, что вода расплескалась по полу, а я судорожно заматывалась в полотенце, которое оказалось маленьким, и, негодуя, я схватила и встряхнула простынь. Мой муж в любой момент может войти сюда и увидеть меня в чем мать родила на свет!
Пугало меня это или…
Были слова, которые я мысленно боялась произнести в том самом запретном смысле. Они были даже сейчас, когда, казалось бы, я уничтожила все условности. «Приятно возбуждена» в предвкушении праздника, но не в ожидании мужа, не так ли?
Были вещи, которые я не осмеливалась проделывать, в отличие от моих сестер. Я знала об этих их непристойностях и молчала перед священником, ощущая жгучий, убивающий стыд, и готова была пасть во Тьму, но не признаться в ужасных мыслях. Намерениях. Нам всем снились позорные сны, но сестры делились ими друг с другом, я же краснела и убегала. Всему был предел, моей смелости перед ликами Ясных тоже.
Наверное, часть моей жизни прошла, пока я пряталась под одеялом.
Я осторожно выглянула в спальню. Никого, и Джеральдины не было. Я нахмурилась, но решила, что пятно потребовало больших усилий и ей пришлось уйти за утюгом. Зато на столе стояло молоко, и я сделала пару глотков….
И тут же выплюнула обратно.
Я понимала, что рецепт у каждого свой, что Алоиз мог добавить туда что-то… что-то мне незнакомое? Я осторожно понюхала молоко, и в нем явно присутствовал странный запах. Как будто какая-то трава, которой в нем совершенно не место.
Алоиз хотел меня отравить?
Я села на кровать, как была, завернутая в простыню, и задумалась. Теперь, когда опасность была такой явной, я в умозаключениях забрела в тупик. Алоиз усыпил мою бдительность предложением приготовить гуся на праздник, а потом добавил яд в молоко? Но он должен был понимать, что кандидатов на плаху не так уж и много. И Джаспер видел, что я приходила, и кто-то еще мог заметить, как я захожу на кухню.
Я быстро вытащила из шкафа самое простое и теплое платье — все же тело было распарено, я и в самом деле не хотела простыть, — кое-как натянула его и, взяв стакан, отправилась выяснять. В коридоре не было никого, на кухне мыли посуду Джаспер и Томас, и Алоиз, чему-то очень обрадованный, читал потрепанную поварскую книгу.
— Ваша милость, мясо оттаяло, — только и сказал он, а потом широко раскрытыми глазами уставился на стакан в моей руке. Все, что я поняла: он не удивился моему появлению, но заподозрил неладное потому, что я пришла и принесла молоко обратно. — Что-то с молоком, миледи?
— Отпей, — велела я, поставив стакан перед Алоизом.
— Что-то не так? — забеспокоился он. — Ваша милость, я сам его принес. Мальчишки даже не прикасались, паршивцы.
— Что ты туда добавил?
— Молоко, яичный желток, сахар, корицу, — перечислял Алоиз. — Это то, что излишками только портить, ваша милость, но если вы знаете иной рецепт…
— Чем оно пахнет?
Томас и Джаспер бросили недомытую посуду, подошли к нам, и лица у них были взволнованные. Алоиз насупился, взял стакан, понюхал, нахмурился еще больше.
— Как отвар какой, миледи, — наконец сказал он. — Это кому же в голову пришло?.. — Он недоговорил, пожал плечами, поставил стакан обратно. — Эти два паскудника на кухне были…
— Можно? — спросил Джаспер и, не дожидаясь позволения, протянул руку к бокалу. Он тоже не стал пить, понюхал, вопросительно посмотрел на Алоиза, и тот кивком разрешил ему говорить. — Это… трава такая, не помню, как она называется, матушка моя ее часто пила. Но если у ее милости сон плохой, то лучше другое…
— У меня хороший сон, — перебила я. — Так это снотворное?
— Да, — Джаспер говорил как бы не со мной — с Алоизом, и продолжал смотреть на него. Что-то было неладно настолько, что он предпочел найти союзника в человеке, который не ставил его ни во что. — Сильное. Матушка долго болела.
Алоиз поднялся и хлопнул рукой по столу с такой силой, что злосчастный стакан подпрыгнул, и разразился длинной и яростной тирадой на незнакомом языке. Некоторые слова Джаспер и Томас, скорее всего, понимали отменно, потому что их значение заставило обоих поварят покраснеть.
— Пусть его милость этот стакан, — и Алоиз опять перешел на родной язык, лающий и суровый, но на этот раз ненадолго, — а я посмотрю, кто посмел испортить мое блюдо и еще причинить неудобства ее милости. Да чтобы моя стряпня кому аппетит портила! Джаспер, возьми молоко, подогрей и сделай ее милости новую порцию, да смотри у меня, чтобы не подгорело, а то взгрею!
